Пушкин повести белкина


Повести Белкина: художественный смысл катарсис - из противочувствия Художественный смысл катарсис — из противочувствия Противочувствия: Белкин — ирония к рассказавшим ему побасенки их героям, Пушкин — ирония к Белкину. Катарсис художественный смысл : всем миром — к лучшему, социальный утопизм. Воложин ПОНИМАЕТЕ ЛИ ВЫ ПУШКИНА? Большинство ответит, что Пушкин всем понятен. Пушкин КАЖЕТСЯ понятным, как в кристально прозрачной воде кажется близким дно на безмерной глубине. Брюсов ПРЕДИСЛОВИЕ А пушкинскую прозу вы понимаете? Дикий вопрос, казалось. Драма же в том, что хорошо еще, если каждый сотый представляет, что вопрос этот - больной. В большинстве - не понимаем и даже не догадываемся об. Я мечтаю: если б министром просвещения был я или не знаю, кем надо быть - я б отменил в общеобразовательных школах рисование, пение, литературу, а ввел бы уроки образного языка. И чтоб на уроках этих не абстрактно учили, чем что выражают художники кисти и пера, а открывали бы художественный смысл одного за другим конкретного художественного произведения. То есть отвечали бы на вопросы типа: зачем,- с точки зрения идеи целого романа или картины, фильма или симфонии,- творец применил тот или другой элемент. Суметь ответить - это суметь научиться образному языку этого и больше никакого произведения. Я сам так худо-бедно, но научился. Сперва коллекционировал списывал вот этакие объяснения художественных деталей. Это длилось несколько лет. Очень редко попадаются такие объяснения. В статье, давшей мне эпиграф, он перечисляет необходимое для понимания Пушкина: знать эпоху, биографию поэта, именно его язык например, "пустынный" - это "одинокий"знать его миросозерцание - что хотите, но только не метод в элементах видеть идею целого стихотворения. А я прибавлю: это стало всеобщим и устойчивым правилом хорошего тона - надо, мол, уважать читателя, слушателя, зрителя - он и сам все понимает. В общем, трудно копилась моя коллекция. Но потом количество перешло в качество - я стал понимать. И поскольку такой подход,- то есть словно открытие для себя вкуса моря по нескольким каплям,- ультраредок, постольку я начал восполнять дефицит - записывать свои открытия. И тогда не грех поспорить и с авторитетами, тем более, что они как признает один из них - тот же Гуковский "чаще всего не раскрывают непосредственно произведения". Вот я и представлю на ваш суд, читатель мой, как я десять лет тому назад "поспорил" с мэтрами о "Станционном смотрителе" Пушкина, как усомнился в своей правоте, стал наращивать доказательства и как из этого вышел, скажем так, шажок к открытию художественного смысла "Повестей Белкина". Виктор Шкловский написал как-то, что люди проливающие слезы над киновариантом повести "Станционный смотритель", "Коллежским регистратором", попросту не понимают Пушкина. Обычное дело - разнотолки в интерпретации художественного произведения. Очень уж коварна материя, из которой оно соткано, очень противоречива. Слишком легко можно обратить внимание только на один ряд фактов, более вам импонирующих, и слишком легко не заметить, причем искренне, ряд фактов противоположных, которые, может, бессознательно, сегодня вам претят. Из-за этого среди людей так распространено мнение, что литературоведение, искусствоведение, критика - антинаучны. Писарев однажды сказал, что в талантливой критической статье мыслимо обосновать любую идею". И если еще терпимо, когда встречаешься с читательским мотивированным суждением, неадекватным идее произведения, то каково, когда натыкаешься на ошибку литературоведа, да еще крупного, а особенно, если сразу несколько таких китов совершают одну и ту же ошибку. Смотрите - Шкловский: ""Станционный смотритель", превращенный в кино в "Коллежского регистратора", у Пушкина содержит следующие особенности: Дуня уже в четырнадцать лет была большой специалисткой по поцелуям. Вот что пишет об этом безымянный рассказчик "Станционного смотрителя". Наконец, я с ними простился; отец пожелал мне доброго пути, а дочь проводила до телеги. В сенях я остановился и попросил у ней позволения ее поцеловать; Дуня согласилась. Много могу я насчитать поцелуев, С тех пор, как этим занимаюсь, но ни один не оставлял во мне столь долгого, столь приятного воспоминания". Перед этим рассказывается содержание картинок на стене в "смиренной, но опрятной обители" станционного смотрителя. Далее, промотавшийся юноша, в рубище и треугольной шляпе, пасет свиней и разделяет с ними трапезу; в его лице изображены глубокая печаль и раскаяние. Наконец представлено возвращение его к отцу; добрый старик в том же колпаке и шлафроке выбегает к нему навстречу: блудный сын стоит на коленях; в перспективе повар убивает упитанного тельца, и старший брат вопрошает слуг о причине такой радости. Под каждой картинкой прочел я приличные немецкие стихи. Все это доныне сохранилось в моей памяти, так же как и горшки с бальзамином, и кровать с пестрой занавеской, и прочие предметы, меня в то время окружавшие". Как видите, эта история блудного сына - история падения Дуни - дана в рассказе смотрителя как параллель, причем смотритель подчеркивает это в фразе. Эта фраза в пересказе рассказчика взята была дополнительно в кавычки: "Авось,- думал смотритель,- приведу я домой заблудшую овечку мою". Тема заблудшей дочери связана с темой блудного сына. Таким образом, тема блудной дочери в "Станционном смотрителе" дана как мера для отталкивания: дочка не погибает, погибает отец. Кожинову плевать, например, на иронический эпиграф к "Станционному смотрителю": Коллежский регистратор, Почтовой станции диктатор. А ведь в эпиграфе сжато выражается душа произведения, его сверхзадача. И она никак не приводится к кожиновскому "уравновешиванию противоречий" и "ренессансной гармонии". Или другой пример - эти мыкания Вырина в Петербурге, отказ его от даже попытки жаловаться на гусара - разве тут не продолжение его "диктаторства", теперь уже - в столице, где, вообще говоря, есть кому повлиять на гусара во имя справедливости, если б она существовала. Не знаю, над судьбой ли Дуни только плакали зрители, глядя фильм "Коллежский регистратор", но читая "Станционного смотрителя" жалеть есть кого - маленького человека, самого бесправного смотрителя в первую очередь. Да и его дочь, ставшая ухоженной содержанкой, не намного больше получила прав, чем их имел ее отец. Могла ли, например, она взять к себе отца, будь он жив? Он ведь не одобрил бы ее положения содержанки и не смирился бы с. И как бы себя чувствовал при отце ее любовник гусар. Потом: так ли уж замечательно для самой Дуни - быть содержанкой? Вон - даже детей своих не может привести на могилу к их дедушке. Наконец, смерть не кого-нибудь - отца, как-никак - особенно смерть, в которой она виновата,- не вызывает ли к ней жалость, к несчастной, вынужденной так расплачиваться за желание счастья и за достижение какой-то доли этого счастья. И разве может служить хоть мало-мальски моральной компенсацией Дуне шестерка лошадей, служанка-кормилица, богатая одежда ее самой и ее детей и сама сытая ее жизнь. И даже как материальная компенсация - может ли это все быть надежным? Не развеется ли как дым, как только ее гусар сменит любовницу, или женится, или как только Дуня подурнеет с годами. Помня, как бесцеремонно пользовался гусар преимуществами своего привилегированного положения, не могла ли Дуня на могиле отца оплакивать и свою, будущую, может, близкую, очень возможную жизненную катастрофу? И уж, во всяком случае, это - плач по жалкой судьбе маленького человека в тогдашней России. Так почему бы,- осмелюсь заявить, не видев кино,- не проливать зрителю слезы не "мимо Пушкина", а понимая Пушкина. Ведь благополучие Дуни служит не уравновешиванию по Кожинову противоречий в жизни, а усилению их, усилению ради развоплощения благополучия, ради по Выготскому противочувствия, которое приводит-таки к уравновешиванию, но не в жизни, а в душе читателя, приводит к катарсису, разрядке, что проявляется в плаче, в частности. И не сделай Пушкин Дуню хоть временно благополучной - меньше было бы нашего плача. Шкловский не хотел так написано исправлять ничего при переиздании - и вот недавно вышла в свет вот эта его давнишняя ошибка. А безыскусные зрители "Коллежского регистратора" и читатели "Станционного смотрителя" правы в своем плаче, ибо верно сказано Глебом Горбовским: "Впечатление - вторая суть". Там и полуосознаваемое есть и неосознаваемое. А чтоб все, или побольше, осознать, нужно обдумывание или посредник, в данном случае -. Получается,- если следовать за Горбовским, первая суть, усваиваемая во вторую очередь. Если б не было впечатления у читателя и зрителя, было бы мне безнадежным занятием покушаться на его душу и сердце, оставалось бы уповать только на ум. А я, честно говоря, хоть и обращаюсь к уму моего читателя - себе на уме держу и попытку его взволновать. Взволновать смычкой злободневности и всяческой огромности с тем впечатлением, которое оставило художественное произведение. А оно - при всей разнонаправленности его элементов, создающей противочувствие,- имеет все же некую доминанту, предпочтение направлений. Не будь у произведения этой доминанты, этого предпочтения, как бы искусство при своей по Натеву испытательной - на излом души - функции сохранило бы цель испытания: совершенствование человечества? И вот эта-то неосознаваемая подчас доминанта и воспринимается не рассуждающим, но чувствующим читателем. Так образуется впечатление, созвучное с тем, что вдохновило, - может, тоже недоосознанно, самого автора. Недавно я вступил в "спор" с очень большими авторитетами насчет того, по Пушкину ли это - слезы отзывчивого читателя повести "Станционный смотритель"? Читаешь их - выходит, что слезы "мимо Пушкина", обдумаешь - вроде, наоборот. Но в моих доказательствах не нашлось места для рассказчика, человека, перед глазами которого проходило вступление к истории Дуни и ее отца, Вырина. Ему Вырин рассказывал саму историю, и сынишка пивовара - ее финал. Кроме того, когда я перечитывал повесть - у меня лично слез она не вызвала, хоть я довольно отзывчивый читатель. Наконец, главное: я перечитал статьи Белинского о пафосе Творчества Пушкина и статью Полякова о "Полтаве" и - усомнился в собственном выводе относительно "Станционного смотрителя". Однако, кому какое дело до моих сомнений насчет каких-то исчезающе малых мелочей давно написанной повести? Художественное произведение - идеологическое образование, в котором каждый кусочек на идею работает. А раз на идею, значит, касается важных сторон жизни. Важные же стороны жизни в любой ее момент в том числе и сегодняшний как-то связаны со всей историей: частью - по принципу антитезы, противоположности, частью - по принципу аналогии, похожести. Так что в области искусства все - нас касается. Итак, не натянул ли я жалостливости, не превалирующей в пушкинской повести на самом деле? Не прав ли все же Шкловский: "Пушкину было не очень жалко станционного смотрителя. Вообще он не работал на жалость. Пушкину, вероятно, больше нравился гусар, чем коллежский регистратор. Действительно: "И я дал мальчишке пятачок и не жалел уже ни о поездке, ни о семи рублях, мною истраченных. И не в том же ль духе нужно понимать Белинского: "Пушкин не дает судьбе победы над собою; он вырывает у ней хоть часть отнятой у него отрады. Что из того, мол, что грустные обобщения есть в повести. Они - не без иронии "сословие". И все-таки, мол, Дуня-то пока-то - счастлива, не брошена гусаром. Да и рассказчик, мол, при всем его сострадании удовлетворение нашел-твки - удовлетворение литературного свойства: получил оригинальную концовку рассказа и не жалеет "ни о поездке, ни о семи рублях". Да и за литературно-красивый осенний тоскливый пейзаж: "Это случилось осенью. Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул с пожатых полей, унося красные и желтые листья со встречных деревьев. Мы пришли на кладбище, голое место никем не огражденное, усеянное деревянными крестами, не осененными ни единым деревцом. Отроду не видал я такого печального кладбища. Там есть примечание Пушкина: "В самом деле, в рукописи г. Белкина над каждой повестию рукою автора надписано: слышано мною от ТАКОЙ-ТО ОСОБЫ чин или звание и заглавные буквы имени и фамилии. Выписываем для любопытных изыскателей: Смотритель рассказан был ему титулярным советником То есть,- рассуждаю далее,- Что ж, можно согласиться со Шкловским, если он на это намекал. Больше того, замечу: Жива ли, нет ли, бог ее ведает. Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там подержал да и бросил. Много их в Петербурге, молоденьких дур, сегодня в атласе да в бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с голью кабацкою. Как подумаешь порою, что Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле согрешишь да пожелаешь ей могилы. А Шкловский еще определеннее концентрирует : "Дуня уже в четырнадцать лет была большой специалисткой по поцелуям". Удачно заметил Шкловский, что самые слезы смотрителя по пушкинскому тексту "отчасти возбуждены были пуншем, коего вытянул он пять стаканов". А я еще замечу, как безучастно в своем эстетизме наблюдателен Как те семь рублей. Себе на уме этот господин И довольно холоден, думаю, ко всему "сословию станционных смотрителей", раз так прохладен к тому, память о котором ему "драгоценна". Она драгоценна, видимо, как прототип рассказа в составе "путевых наблюдений", которые надеялся издать И "искреннее сострадание", пожалуй, господину Во всем прав Шкловский за исключением одного: читатели-то воспринимают Вырина и Дуню мимо титулярного советника И воспринимают-то так читатели не только советские, чувствительные к социальной несправедливости, но и как минимум, читатели, современники Пушкина. Дело в том, что во времена Пушкина реализм был еще вновинку. В распространенных тогда романтических произведениях герой или рассказчик были рупорами автора. Лишь реализм стал отграничивать автора от рассказчика и героя. В издании "Евгения Онегина", например, перед первой главой был пушкинский рисунок, изображавший самого Пушкина рядом с Онегиным на набережной Невы. В общем, отделение автора от героя и рассказчика было свежим явлением и обращало на себя внимание. В "Повестях Белкина" отличие не так резко бьет в. Зато здесь рельефнее субъективированное повествование - точки зрения автора и рассказчика не совпадают. Например, можно ли заподозрить, что Пушкин разделяет такую вот философию: "В самом деле, что было бы с нами, если бы вместо общеудобного правила: ЧИН ЧИНА ПОЧИТАЙ, ввелось в употребление другое, например: УМ УМА ПОЧИТАЙ? Какие возникли бы споры! Но вот что Белкин не мог этак, по сути равнодушно, относиться к "сословию станционных смотрителей", так это. Вспомнить хоть эти насмешливые пять стаканов пунша и семь рублей - "автор" же, то есть Белкин - просто высмеял титулярного советника А заодно и задумки этой холодной души вызвать сострадание к смотрителям. Что Белкин действительно жалостливее Пушкину, написанного "соседом" Белкина по поместьям. Этот "сосед" нарочно сделан Пушкиным ярым и жестоким крепостником, "по части хозяйства весьма смышленым". И вот этот сосед, туповатый, к тому же, рисует такую подробную картину "неопытности и мягкосердия" Белкина к крестьянам, что нам как дважды два - четыре должно быть ясно, что к смотрителям Иван Петрович Белкин относился посердечнее своего "рассказчика" - титулярного советника Иван Петрович, наверно, вообще к любому герою чуток он - из села Горюхино. Эта мысль подтверждается от "соседства" Белкина с нечутким помещиком из села Ненарадова тот все не нарадуется своему благополучию. Но, в общем, ненавязчиво Пушкин наталкивает читателя на сострадание выриным - и Шкловский ошибся. Или Шкловский в Белкине ошибся? А что там Пушкин думал за двойной оградой - не понять? Или я совсем зря усложняю: притягиваю эту двойную ограду, а Пушкин так - без толку и смысла назвал повести повестями Белкина и уж по крайней мере зря ввел примечание, что Белкин их слышал от следующих лиц? Есть ли там дистанция между Белкиным и приказчиком Отношение Белкина к третьему сословию, к набирающей силу мелкой буржуазии фабула рассказа состоит в том, что было после переезда нажившегося гробовщика в новый домотношение - отрицательное. Судить хотя бы по эпиграфу: Не зрим ли каждый день гробов, Седин дряхлеющей вселенной? Державин Эпиграф-то точно не произносился приказчиком Такое пессимистическое обобщение - оно-то точно белкинское. Но негативизм сквозит и в самом тексте от имени приказчика ли некоторые интонации? Гробовщик, по обыкновению своему, побожился, что лишнего не возьмет; значительным взглядом обменялся с приказчиком. Помнишь ли отставного сержанта гвардии Петра Петровича Курилкина, того самого, которому, в 1799 году, ты продал первый свой гроб - и еще сосновый за дубовый? Теперь спрашивается: стал бы какой-то приказчик ТАК рассказывать мелкому помещику Белкину историю, случившуюся хоть бы и не с ним, хоть бы и с тем, кто его, приказчика, объегоривал или с кем он, приказчик, кого-то объегоривал? Он же безнравственную подноготную выражаясь по Марксу грабительского первичного накопления капитала рассказал, как на исповеди. Или следующий вопрос: пусть мыслим такой приказчик, который читал Шекспира и Вальтера Скотта, но возможно ли, чтоб он отличал "нынешних романистов" от каких бы то ни было других по особенностям стиля? И потом: каким отчуждением отдает все-все в "Гробовщике", что касается будней и праздников ремесленничества: теснота ". Он думал о проливном дожде, который, за неделю тому назад, встретил у самой заставы похороны отставного бригадира. Многие мантии от того сузились, многие шляпы покоробились. Он предвидел неминуемые расходы. Таким образом беседа продолжалась у них еще несколько времени. Как отчужденно замечено, что Адриян стал помогать расставлять мебель в своем доме, что "господин и госпожа Шульц и дочка их, семнадцатилетняя Лотхен, обедая с гостями, все вместе угощали и помогали кухарке служить". В общем, тот, от кого идет рассказ, смотрит на них всех, как на каких-то копошащихся навозных жуков и не может быть ни из числа ремесленников, ни приказчиком. Тем, от кого идет рассказ в "Гробовщике", является лицо, далеко отстоящее на сословной лестнице от ремесленников и приказчиков, то есть, выходит, им является сам Белкин. Это хорошо согласуется и с его отношением к процветающей бессовестности как к дряхлеющей вселенной, что из эпиграфа, согласуется и с литературными отвлечениями Белкин же - писатель. А от приказчика И от приказчика - сон Адрияна, в котором мертвые пришли и учинили дебош за преувеличенную плату, взятую Адрияном за похороны. Увидеть же в этом всем образ угрызений совести, забитой и не проявляющей себя в реальной жизни этих представителей начинающейся буржуазии, - в те годы мог либеральный дворянин. Так что и в "Гробовщике" есть дистанция между тем, от кого рассказ якобы произошел услышани тем, кто его записал Белкиным. Предположим, что Пушкин не сделал бы примечания, мол, эти две повести рассказаны Белкину девицею Утверждаю и берусь здесь доказать со ссылкой на текст, что Белкин несколько отстраняет себя от повествования. Это ведь - с усмешкой. И, "следственно", все несчастье, описанное дальше,- под стать этой усмешке, не так уж оно, несчастье, глубоко и серьезно, - по большому счету усмехающегося,- как, впрочем, и последующее счастье - под стать юмору опять - некое отстранениес каким описаны "военные действия" Марьи Гавриловны против нового объекта - Бурмина. И как ни смягчает Белкин в "Барышне-крестьянке" свою характеристику уездных барышень, все же и тут она - ироническая, особенно вот в этой части и особенно в выделенных мною словах: "Легко вообразить, какое впечатление Алексей должен был произвести в кругу наших барышень. Он первый перед ними явился мрачным и разочарованным, первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; СВЕРХ ТОГО НОСИЛ ОН ЧЕРНОЕ КОЛЬЦО С ИЗОБРАЖЕНИЕМ МЕРТВОЙ ГОЛОВЫ. Все это было чрезвычайно ново В ТОЙ ГУБЕРНИИ. Барышни сходили по нем с ума. Я даже рискую высказать мысль, что не было нормой и тогдашнего языка такое: ". Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Да и к семнадцатилетней Лизе, и вообще к рассказам девицы А потому, что "вообще их разговор - хоть милый, но несносный вздор", розовый подстроенный идеал. Владимир беден - так он из-за нелепого венчания разобиделся до такой степени, что соединение в ближайшем будущем невозможно, а потом вовремя грянувшая война убрала его из жизни. И вот со временем является богатый Бурмин. Маша и Бурмин оба повенчаны с кем-то и не могут - перед богом - принадлежать друг другу. Ну, так пожалуйста: оказывается, что это они друг с другом повенчаны. Отец богатого в будущем Алексея в ссоре с отцом Лизы и благословленное родителями соединение любящих невозможно - так пожалуйста: родители случайно мирятся. Честно говоря, меня несколько беспокоит эпиграф к "Барышне": "Во всех ты, душенька, нарядах хороша". Его можно объяснить в том смысле, что Белкин, мол, верит в силу красоты ведь Алексей решился же не слушаться отца и жениться на крестьянке. А это уже нечто серьезное. Зато для "Метели" взяты строки из "Светланы" Жуковского. В "Светлане" же все ужасы, какие случились вначале, случились во сне, а наяву произошел happy end, то есть ужасы оказались несерьезными, какими я, вслед за Белкиным, и счел начальные несчастья Марьи Гавриловны. Я, впрочем, опять же, вслед за Белкиным, и счастье ее оценил как не очень высокой пробы. Соответственно, нужно бы и в счастье Светланы усомниться как-то, что, кстати, возможно, так и мыслилось Жуковским вспомним несчастную любовь самого Жуковского к Маше Протасовой, любовь, которая окрасила все творчество Жуковского и, следовательно, все его мироотношение. Жуковский вполне мог, а Белкин - вслед за ним, "Светлану" с ее счастливым концом понимать как неосуществимую в жизни мечту. А это - опять - серьезно. Но в общем, переиначив Пушкина, можно было б сказать от имени Белкина: Всегда я рад заметить разность Между рассказчиком и. И здесь все не. Сильвио - главный герой повествования - был демонической личностью, выдающейся, и, как все исключительные дворяне по всей Европе того времени времени феодальной реакции после поражения Наполеона и дворянских революций, то тут, то там вспыхивавших против этой реакцииСильвио сделался революционером: ". Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами. Жизнь армейского офицера известна. Утром ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером пунш и карты. Всего труднее было мне привыкнуть проводить осенние и зимние вечера в совершенном уединении. До обеда кое-как еще дотягивал я время, толкуя со старостой, разъезжая по работам или обходя новые заведения, но коль скоро начинало смеркаться, я совершенно не знал, куда деваться. Малое число книг, найденных мною под шкафами и в кладовой, были вытвержены мною наизусть. Все сказки, которые только могла запомнить ключница Кириловна, были мне пересказаны; песни баб наводили на меня тоску. Принялся я было за неподслащенную наливку, но от нее болела у меня голова; да признаюсь, побоялся я сделаться ПЬЯНИЦЕЮ С ГОРЯ, то есть самым ГОРЬКИМ пьяницею, чему примеров множество видел я в нашем уезде. Близких соседей около меня не было, кроме двух или трех ГОРЬКИХ, коих беседа состояла большею частию в икоте и воздыханиях. Но я уже многократно доказывал себе, что, по крайней мере, у великих случайностей в произведении не бывает. В общем, уездная и деревенская скука в "Выстреле" есть не просто скука. Да и городская суета представляется мне тоже видом скуки для человека незаурядного. Настоящими людьми тогда были романтики в жизни, а в искусстве им соответствовали представители так называемого гражданского романтизма. И кончали они, и те и другие, зачастую, вооруженной борьбой не на дуэлях. Выступление Ипсиланти в османской Молдавии имело целью пробить дорогу от России к Греции, томящейся под турецким игом. Это выступление было звеном в цепи других революционных выступлений: в Португалии, Испании, Италии, Греции, в Петербурге на Сенатской площади. Сам Пушкин примыкал к этому всеевропейскому и латиноамериканскому движению. Но все романтики - дворянские революционеры, веками боровшиеся за уважение самодержцем прав дворянина, - одни за другими потерпели поражение, не привлекая народ к борьбе за свободу. И самые умные среди уцелевших - к таковым относился и Пушкин - поняли, что что-то не. Что история имеет какие-то свои законы. Самые мудрые стали склоняться к реализму историзму. А самые прозорливые из мудрых стали поворачивать еще до военных поражений. И среди именно таких и был Пушкин. Просто его пообтерла жизнь. И уже в качестве подполковника, вспоминающего молодость, он рассказывает о Сильвио Белкину. Как же Белкин относится к Сильвио, к молодому и к пожилому Сильвио, за исключением последнего абзаца повести процитированногодан с точки зрения молодого романтичного офицера в младшем чине и с точки зрения молодого человека в отставке, дан - положительно. Описание разбито на две главы, действие которых разнесено на пять лет друг от друга. Значит, и через пять лет рассказчик еще не очень переменился. Последний цитировавшийся абзац - на другой временной дистанции. За это время Где-то вначале этого периода Сильвио стал этеристом, потом погиб. А Белкина, по-видимому, поразила перемена отношения Эта для-Белкина-поразительность выражена, в частности, краткостью сообщения о новой, гораздо более значительной истории Сильвио. С героем оной уже я не встречался. Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами. И что Белкин демонстрирует просто такт рассказчика, закончившего один случай и не переходящего на другой, к дуэли не относящийся. Но если мы договорились, что все - не случайно, то не случаен именно такой эпилог, не случайна его иномасштабность, его краткость и сухость. Есть, есть разность между рассказчиком и Белкиным. Итак, есть разность между всеми, заявленными якобы Белкиным же, рассказчиками историй им самим. Далее я буду все меньше пользоваться записями десятилетней давности, потому что тогда и там я впал, теперь вижу, в фальшь. Что-то и тогда ныло в душе, но я не знал, в чем. Попробуем найти художественный смысл пушкинского сборника под названием " Повести Белкина". Каким предстает перед нами Белкин? Думается, совсем не по "неопытности", как заявляет его сосед по поместьям, а только вследствие "мягкосердия" тут сосед прав Белкин "принужден был отменить барщину и учредить весьма умеренный оброк". Думается, не "пользуясь его слабостию" опять из письма соседа крестьяне "на первый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами, брусникою и тому подобным; и тут были недоимки". Думаю, все это объясняется совестливостью, обуревавшей тогда прогрессивное дворянство и, в первую очередь, офицерство, недавно само видевшее свободу, во Франции. Старик-сосед, не понимая нового явления, соболезновал "нерадению, общему молодым нашим дворянам". Не зря Пушкин "заставил" в 1823 году родителей Белкина умереть, самого Ивана Петровича подать в отставку из армии, принять вотчину, а через два года, в 1825-м "устроил" Пушкин такую сцену из письма соседа : ". Молодой хозяин сначала следовал за мною со всевозможным вниманием и прилежностию; но как по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число же дворовых птиц и домашнего скота нарочито уменьшилось, то Иван Петрович довольствовался сим первым сведением и далее меня не слушал, и в ту самую минуту, как я своими разысканиями и строгими допросами плута старосту в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с великою моею досадою услышал я Ивана Петровича, крепко храпящего на своем стуле. Вы верите, что среди дня, в присутствии гостя можно уснуть? Просто Белкин, удовлетворенный результатом заведенных им порядков, нашел способ ненавязчиво побудить соседа не вмешиваться в. Эта бестактность - храп - верх тактичности. И совсем не потому он поручил все дела своей ключнице, что та сказки знала, а потому, что та всем была кумой. И потому же, в интересах крестьян, сменил старого "исправного и расторопного старосту" на избранного самими крестьянами. Частично того же, совестливого, происхождения, думаю, и аскетизм Белкина: "Иван Петрович вел жизнь самую умеренную, избегал всякого рода излишеств; никогда не случалось мне видеть его навеселе что в краю нашем за неслыханное чудо почесться может ; к женскому же полу имел он великую склонность, но стыдливость была в нем истинно девическая. Человек не от мира сего, а от какого-то сверхбудущего, взявшийся своими крохотными усилиями как по теории малых дел, возникшей в конце того же века, после очередного поражения освободительного движения, народничества. Белкин как бы предчувствует поражение 14 декабря 1825 года, но идеалу раз есть к чему-то "нерадение", то есть - во имя чего"общему молодым нашим дворянам" остался верен. Причем, из письма соседа можно вывести, что до смерти верен. Таким же он предстает и в собственно повестях. Он сочувствовал низам общества и людям, боровшимся за свободу. Он совсем не соглашался уповать на будущее в лице набирающей силу бесчестной мелкой буржуазии. Он сохранил идеалы равенства, он против, например, браков по расчету. Но идеалы эти для него представляются реально недостижимыми частные факты достижения,- скажем, того же счастливого брака не по расчету, - лишь подтверждают правило их вообще-то недостижимости. Питая отвращение к самому мобильно развивающемуся способу хозяйствования - первичному капитализму, - он с неизбежностью приходит ко всемирной скорби "дряхлеющая вселенная" предромантиков-экстремистов. Потому, может, и придал Белкину Пушкин некий экстремистский же стиль повествования - крайне, как бы это сказать,- аскетический, лаконичный. Никакого украшательства - как скромнейшая жизнь Ивана Петровича. Пушкин же - кажется - лишил себя всех средств самовыражения, все отдав героям, рассказчикам, "автору", его соседу. Впрочем, несколько строк от себя он все-таки написал. И первое - эпиграф к главке "От издателя": Г - ж а П р о с т а к о в. То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник. А в "Недоросле" у Фонвизина "уклад жизни провинциального дворянства. Неужели Пушкин от Белкина дистанцируется как лидер литературной элиты кем он и был от семейного графомана из глухой провинции? Сему-то почтенному мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению и занятиям по части русской словесности". Считаем: если Белкин по тому же письму родился в 1798 году, а вступил в пехотный полк в 1815 году, то есть семнадцатилетним, то кроме "первоначального образования" гуманитарного у него могло быть только самообразование. А какое оно могло быть в полку? Я такой вострый оказался потому, что прочел теперь "Историю села Горюхина". О ней есть следующий комментарий: "Написана осенью 1830 года, в Болдине, вслед за окончанием "Повестей Белкина". При подготовке последних к печати Пушкин связал с повестями и "Историю села Горюхина", сделав Белкина его владельцем. Работа Пушкина над "Историей села Горюхина" прекратилась в связи с явной невозможностью провести через царскую цензуру это антикрепостническое произведение. А Лотман выражается еще круче, мол, автор Белкина оглупил. Нет, Пушкин, выводя "Историю. О том свидетельствует тот же эпиграф из "Недоросля". Действительно, кому соответствует Скотинин? Тому совсем было не по душе писательство вообще и белкинское в частности. Пушкин при этом делает свою сноску: "В самом деле, в рукописи Белкина, над каждой повестию рукою автора написано: слышано мною от ТАКОЙ-ТО ОСОБЫ. Таким же образом,- естественное предположение,- из бесед с Белкиным сосед узнал о вымышленности имен, о заимствовании названий сел и деревень "из нашего околодка", о существовании первой части неоконченного романа, о том, что "Повести. Раз соседи дружили а они дружилито много беседовали. А раз беседовали, то, конечно же, - о важном для. А для Белкина важно было писательство. Так если сосед не читал сам, так хоть слыхал о написанном. И даже то, что часть множества белкинских рукописей находится у соседа, не означает, что он понял их ценность. В его сообщении этот факт равнозначен с нахождением другой части "множества" у ключницы: ". Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом, прошлою зимою все окна ее флигеля заклеены были первою частию романа, которого он не кончил. Так, может, он над собою подшучивает? Знаете, очень может. И простой человек может как-то постигнуть суть. Соответственно, и недалекому невежде может удаться ВЫРАЗИТЬ. Талант ведь - не ум, не образованность, не нравственная позиция. За год до написания "Повестей Белкина" бестселлером 1829 года стала не пушкинская "Полтава", а булгаринский "Иван Выжигин"; Пушкина "победил" на литературном поприще Булгарин, поставщик чтива. Оно годилось для низов общества, а верхи сами с ними сравнялись в пристрастиях, т. Где были дубы до небес, Теперь одни лишь пни остались. Булгарин это почувствовал использовал. А Пушкину оставалось только злиться да извлекать уроки. В "Истории села Горюхина" он даже сделал Белкина фаном, бездумным почитателем Булгарина. Пусть и Белкин напишет занимательные истории, а я, Пушкин, их углублю в собственном стиле. И волки сыты, и овцы целы. Что - для любителя занятности - "сказал" Белкин своими повестями? Барышне удается водить за нос барина, мол, она - крестьянка и заставлять того делать безумства, вплоть до сословно наказуемых; другая, повенчавшись по ошибке не с тем, оказывается повенчанной с любимым; третей, очертя голову кинувшейся в водоворот жизни, его не зная, удается выплыть; четвертый, сатанист, вдруг стал человеком противоположного толка; наконец, такой бесстыжей роже, как гробовщик, снится совестливый сон. Кстати, не зря, думается, Пушкин "Гробовщика" стал писать первым. В нем наиболее непосредственно выразилась сверхзадача всего сборника: совесть - вот выход к возрождению "дряхлеющей вселенной"; человечность в человеке не уничтожаема; на нее и нужно уповать. Но Пушкин спрятал "Гробовщика" в самую середину, потому что он в тот период меньше всего хотел формулировать свой идеал. С реализмом он покончил в "Полтаве". Это можно пояснить психологической аналогией: ". Вот, наверно, про Пушкина в этой-то фазе и писал Белинский: "В Пушкине прежде всего увидите художника, призванного для искусства как для искусства. Действительно, если спуститься на уровень обувающегося, который с увлечением изучает запутанный узел, то для него в тот момент важен не результат, а процесс. Он как бы с любовью следит за каждым извивом шнурка. А в то же время этакая любовь ко всему есть в чем-то и безразличие ко всему. И вполне,- имея в виду все того же Пушкина-реалиста,- можно согласиться с Белинским еще: ". И во что Пушкину предстояло превратиться? Мировоззрения, вообще говоря, превращаются друг в друга как бы по синусоиде: романтическая горка - отрезвляющий спуск - в ложбинку реализма и. Ну, пусть бесконечная спираль - лучшее сравнение. Каждый следующий виток - выше предыдущего, вбирает в себя опыт того. Пройдя огонь, воду и медные трубы, вольнодумство, ссылку, отрезвление от залетов, он оглядывает всю череду собственных перевоплощений и. Он, может, сам себе стесняется в этом признаться. И выход находит в том, что хоть и уже пристрастно, но дистанцируется от своих героев, рассказчиков, "автора", его соседа, символизирующих всякие фазы синусоиды мировоззрений, не разделяемых им, Пушкиным. Пушкин - человек трезвого политического мышления. Утопическая мечта об обществе социальной гармонии им выражается не прямо, а через отрицание любых политически реальных систем, которые могла предложить ему историческая действительность: феодально-самодержавных и буржуазно-демократических "слова, слова, слова. Поэтому стремление Пушкина положительно оценить те минуты, когда люди, политики, вопреки своим убеждениям и "законным интересам", возвышаются до простых человеческих душевных движений,- совсем не дань "либеральной ограниченности", а любопытнейшая веха в истории русского социального утопизма. Вопреки убеждениям своего сословия Алексей решается жениться на крестьянке. Вопреки максиме господствующего религиозного фундаментализма о единственности и нерушимости брака, освященного церковью, Марья Гавриловна предприняла все же "военные действия" на любовном фронте и достигла-таки счастья. Вопреки расхожей морали Дуня доверилась шалопаю и тоже получила свое, может, временное, но счастье "со слезами на глазах". Вопреки своей морали сверхчеловека в духе как бы аристократического фашизма Сильвио стал человеком и даже отдал жизнь за свободу. Все отрицают себя прежних, где бы они ни были на синусоиде мировоззрений. И со всех "точек" - оказываются нацелены на некую умудренную опытом гармонию. Это, однако, постижение на уровне поглубже занимательности, это не на уровне Белкина. От Белкина же Пушкину нужно было отмежеваться в особенности. Кроме изгибающейся более или менее плавно синусоиды мировоззрений идеалов есть на перегибах инерционные вылеты вон с синусоиды. Это - для сугубых неконформистов, несгибаемо стойких, твердых и неподдающихся обстоятельствам истории. Таков первоначальный Сильвио - вылет "вниз": ему омерзительна пошлая возня мелких самолюбий и - он плюет от презрения на всех и любого готов уничтожить - недочеловека. Таков Вырин - вылет "вверх": ингуманист, во имя высокой нравственности в иную минуту он Дуне смерти желает, в наказание за ее блуд; и ради торжества идеи он трагичен: герой гибнет - идея его остается жить. Но кроме красивых объяснений вылетам вон с синусоиды можно подыскать и несимпатичные. Например, глупость, мальчишество, упрямство, неумение считаться с обстоятельствами. Особенно в "Истории села Горюхина". Мы, однако, видели, что следы его недалекости остались и в издании под названием "Повести Белкина". С "высоты" своего мальчишеского утопизма, с "высоты" своего вылета над синусоидой он дистанцируется от всех лишь Вырин, собрат по вылету с синусоиды, ему близокон дистанцируется ото всех своих персонажей и рассказчиков мы уже договорились, что умудренная опытом гармония, некое приятие - на уровне не Белкина, а Пушкина, На уровне же Белкина - дистанция и. Так от такого плоского дистанцирования Пушкину нужно было в свою очередь дистанцироваться, тем более, что он сам поворачивал к новому утопизму, к, так сказать, романтическому реализму, чем-то на романтический вылет вверх все же похожему - романтичностью. Впрочем, потому же у Пушкина не только дистанцирование, но и симпатия. Что Белкин не был нацелен в своих вольных сочинениях на какое-то приятие выведенных им людей свидетельствует и то, что он не написал повесть о себе и своих отношениях с соседом. А ведь и в них была удивительность: он дружил с ярым крепостником и тот с. С своей стороны, Иван Петрович оказывал уважение к моим летам и сердечно был ко мне привержен. До самой кончины своей он почти каждый день со мною виделся, дорожа простою моею беседою, хотя ни привычками, ни образом мыслей, ни нравом, мы большею частию друг с другом не сходствовали". Нужно быть Пушкиным, чтоб увидеть сходство - позыв к гармонии - в повестях Белкина и в письме его соседа. Поэтому-то Пушкин "опубликовал" все письмо. Мне он не был известен десять лет тому. И я вижу, в новом свете, что Шкловский и Кожинов не только не правы в своих суждениях о "Станционном смотрителе", но и в чем-то правы. Действительно, Дунино "счастье со слезами на глазах" это все-таки счастье. Это, по Пушкину, умение ценить жизнь такой, какая она. Это лишь секунду назад оставленное любовное рассматривание изворотов запутавшегося узла при надевании обуви. И гусар Пушкину нравится-таки больше Вырина. Но и к слезам Дуни он не относится, как И чуткий читатель "Станционного смотрителя" должен-таки в какой-то мере плакать. Дуня уже шагнула от просто наслаждения минутой. То же и с русским, якобы, Высоким Возрождением. Высокое Возрождение это действительно подъем на романтической горке на синусоиде идеалов и мировоззрений. А Пушкин же повернул-таки на подъем. Но в "опять"-то все и. Пушкин помнит все и очень осторожно теперь заглядывает вверх, не так, как разворачивалось Высокое Возрождение - во всю мощь веры в близкое историческое будущее гармонии. Чужие мысли полезны только для развития собственных. Киреевский Обретя внутреннюю уверенность, что я сделал-таки шажок к открытию художественного смысла "Повестей Белкина", я рукопись отпечатал, дал специалистам, получил отзывы, стал сравнивать свой результат с опубликованными результатами других исследователей и то, что получилось, представляю. Я же нахожусь в процессе понимания произведения и адресуюсь - к непонимающим: пусть учатся на моем примере. И так как учат и поражения и победы - я итоги сопоставления с профессионалами разбиваю на две рубрики: 1 СОГЛАШАЮСЬ и 2 УПОРСТВУЮ. И то и другое пусть будет теперь в форме той моей коллекции вспомните Предисловиечто научила меня понимать художественные произведения, плюс мой комментарий к каждому экспонату. Зачем такой бойкой охарактеризована Дуня Вырина? Через станцию проезжают сотни разных людей. Все на Дуню обращают внимание, все с нею заговаривают. Естественно, что она научилась обращаться с людьми. Она знает, что она красавица. И рассказчик ее оценил адекватно, а не "мелкой хищницей". Он ипостась Пушкина, он писатель-реалист, он не пережимает ни в какую сторону. И сам Пушкин "Повестями Белкина" внедрял реализм, а не "романтический реализм". Такого понятия даже нет: романтический реализм. Зачем такое имя и фамилия у смотрителя: Самсон - легендарный герой, и Выра - безвестная речка? По крайней мере не от того Он хочет в своих "путевых наблюдениях" побольше придерживаться фактов. И не "безучастно в своем эстетизме наблюдателен Но оно не мешает ему видеть и отмечать человека во всех проявлениях. Вырин горд, швыряет на тротуар деньги Минского, откупные за дочку. Но он же вернулся их поднять. Оттого он и Самсон и Вырин. Торжествует многосторонность и многообразие в изображении жизни. Торжествует реализм, а не, опять же, "романтический реализм". Если все-таки признать, что Белкина Пушкин ввел не зря и что тот - максималист, то объективность "реалиста" Н-а я возьму пока в кавычки определение Н-а как реалиста - объективность "реалиста" Н-а такому Белкину кажется и холодностью, и безучастной наблюдательностью, и эстетизмом, заинтересованным лишь в красоте, а не в морали. И, наоборот, искреннее сострадание Н-а такому Белкину кажется, как минимум, принятым модным словоупотреблением, за которым ничего настоящего нет, а как максимум, - лицемерием. Так что я, если и не прав был, то потому, что вжился в субъективное восприятие Н-а Белкиным и сделал это восприятие своим, читательским. Но я, пока писал, менялся. И, когда заподозрил, что Н-овской холодности и тому подобному. Однако, разве менять нужно так, чтоб и следа белкинского не осталось? Разве для того вводил Белкина Пушкин, чтоб я, читатель, Белкина игнорировал? Тогда, выходит,- и это по Пушкину, Белкин в чем-то прав в мнении об И тогда в смысле художественного метода реализма нельзя отождествлять Следовательно, Пушкин не такой реалист, как Зато введение термина "романтический реализм" по меньшей мере неосторожно. Да кто же когда применял такой термин? Он реет в воздухе. Не буквально, но в духе такого термина уже писали известные люди. Стендаль близок к романтикам тем, что его герои - Жюльен Сорель. Фабрицио дель Донго, даже Люсьен Левен - тоже пасынки эпохи. По-своему и они "больны временем". И нельзя ли "лишнего человека" Онегина тоже счесть "больным временем", а Пушкина в "Евгении Онегине" - в чем-то близким романтикам? Моя неосторожность в применении термина "романтический реализм" двойная. Во-первых, я не сослался на авторитеты допустимо ли, чтоб непрофессионал позволял себе введение терминов? Это, впрочем, я себе прощу. Не прощу другую неосторожность: романтизм не однозначен; на синусоиде идеалов романтизм это и спуск в индивидуализм и, по мере объединения индивидуалистов для совместной открытой борьбы со старым обществом, романтизм же - это подъем в некий коллективизм. Как и в реализме: спуск и подъем. Как и в каждом большом стиле. Или и это надо подпереть цитатами из уважаемых источников? Пожалуйста, из Гуковского: "Влияние на юношу Пушкина поэтической школы Жуковского и Батюшкова, влияние на него идей романтического индивидуализма. Однако школа Жуковского и Батюшкова представляла только лишь одно крыло русского романтического движения 1800-1820-х годов. Наоборот, подчеркнуто политический характер имело творчество антагонистов Жуковского и Батюшкова. Или, пожалуйста, из того же Затонского: ". У Гете -Гетц, у Шиллера - Карл Моор, у Пушкина - Пугачев. Да, да, эта самая классическая, кристальная и, как вы еще называете, проза - чистейший романтизм". Ясно, что это в полемическом раже Цветаева "Капитанскую дочку" называет кристаллом романтизма. Без залета это бы звучало: романтический реализм. Глаз, вышибленный копьем, висел у него на щеке. Пугачев велел его казнить". А романтический реалист Пушкин в "Капитанской дочке" в 1836 году вышибленный глаз Миронову не придал. А романтический реалист Пушкин в "Капитанской дочке" поступил с Пугачевым, как народ: ". Потому что после поражения декабристов история шла все равно по пути к освобождению народа. И отражать этот путь, пусть и не революционный, был призван реализм не стендалевского типа романтический-ориентированный-внизне бальзаковского типа нижний перегиб синусоидыа для Европы тогда неведомый реализм романтический-ориентированный-вверх. Зачем повести все пронизаны иронией, иронией самого Пушкина? Первым читателем повестей был Баратынский, который от них,- писал Пушкин Плетневу, - ржет и бьется. Так для огромных выводов о зарождении новых идеалов мало отталкиваться только от эпиграфа к предисловию и от предисловия. Надо бы и в самих повестях указать, от чего Пушкин отталкивается. Попробуем и мы посмеяться. Тогда, в декабре 1830 года предисловия в чистовике еще не. Белкин для Баратынского еще не существовал. Повести располагались тогда в порядке написания. С него и начнем медленное чтение. Эпиграф: Не зрим ли каждый день гробов, Седин дряхлеющей вселенной. Довольно крайняя точка зрения. Есть философия, что каждый шаг ребенка это его шаг к смерти. А тут - похлеще: не ребенок - весь свет. Какой уж тут смех? Усмешку такое миросозерцание у людей средних и здравомыслящих может вызвать. Читаем, далее, саму повесть. Начнем с первых строк: "Последние пожитки гробовщика Адрияна Прохорова были взвалены на похоронные дроги, и тощая пара в четвертый раз потащилась с Басманной на Никитскую, куда гробовщик переселялся всем своим домом. На новоселье - и на похоронных дрогах. В фильме "Веселые ребята" эстрадный оркестр поместился на катафалке, так это довольно смешно. Вот так и можно двигаться по строчкам и удивляться крайне неприязненному авторскому отношению к среднему сословию. И скажите: мыслимо ли, чтоб Пушкин был таким экстремистом. И Баратынский, отлично знавший Пушкина, имел повод на каждой строчке именно ржать и биться: Пушкин же написал повесть, сумев прикинуться каким-то мальчишкой-максималистом. Простая ирония автора к своему персонажу Баратынского не довела бы до того, чтоб ржать и биться. И вот эту необычную, скажем так, иронию второго порядка, иронию автора настоящего к автору подставному, можно находить и находить в повестях. Смотрите, какой непушкинский, надмирный этот авторский взгляд в "Метели" на копошащихся где-то там, внизу, людишек, на их сомнамбулические романические как в романах, не в жизни страсти: "Марья Гавриловна была воспитана на французских романах и, следственно, была влюблена. Там они клялись друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Алексей же по сюжету не узнал своей смуглой Акулины, как только та набелилась по уши, насурьмилась и переоделась в господское платье. И опять можно нанизывать примеры вышучивания Пушкиным Белкина. Во всех этих трех повестях сюжеты с экстремы соскальзывают в обыденность: усыпает проснувшаяся во сне совесть гробовщика, счастливо и обычно, с благословением родителей, заканчиваются "военные действия" на фронте любви у Маши и Лизы. И Белкин может над этим иронизировать впрямую. Ну, а Пушкин - над белкинским максимализмом. А как дело обстоит там, где экстремизм торжествует а он - по Белкину - торжествует? В "Станционном смотрителе" высоконравственность Вырина доходит до ингуманизма: дочери, ставшей содержанкой, он желает смерти и сам не хочет жить и умирает. И во второй части торжествует экстремизм: Сильвио шатнуло от демонизма в другую крайность. Он стал революционером, этеристом. Так как поступает в этих двух экстремистских повестях Белкин? Он вводит сильно охлажденных жизнью рассказчиков: постаревшего и ставшего подполковником Те дистанцируются иронизируют над экстремистами, Белкин - над рассказчиками, ну, а Пушкин - над Белкиным. Так Белкин над ним не шутит. Пушкину в этих вопросах тоже не хочется очень уж подтрунивать над экстремистом Белкиным. Но, давно переросший детскую болезнь левизны, и подпевать Пушкин не хочет. Потому, наверно, и заставил Белкина ввести рассказчика, повествующего от первого лица: легче через две головы - повествующего Белкина и повествующего То же, наверно, у Пушкина и с вопросами фамильной чести. Он из-за них погиб, а во время написания повестей готовился вступить в брак. Иронизировать над принципиальностью Вырина ловчее было тоже через две головы: писателя-экстремиста Белкина и не успевшего оформить свое произведение писателя-"реалиста" Так сам-то автор столь уязвимого героя, этот Смотрите на эти смешные звукосочетания: ЧИН ЧИНА ПОЧИТАЙ, УМ УМА ПОЧИТАЙ, смотрите на этот комичный мысленный эксперимент: ". Так не усмешка ли тут Пушкина над, опять же, максималистом- сочинителем Белкиным? В общем, можно сказать, что масштабные выводы об изменении мировоззрения Пушкина могут быть обоснованы не только эпиграфом к предисловию и предисловием, а и дистанцированием Пушкина от Белкина во всех повестях. Зачем такая многоликость литературная у Белкина? Своим дистанцированием от шкуродерства гробовщика он напоминает извращающих сентиментализм эпигонов сентиментализма, создателей нравоописательных очерков, взявших тон морализирования в изображении социальных низов. Своим восприятием мертвецов как явившихся укорить гробовщика Белкин напоминает дидактизм "романов ужасов". Своим состраданием к несчастью Вырина он напоминает разменявшихся на мелочи и уже потерявших в XIX веке социальную остроту эпигонов "мещанской драмы". Своей снисходительностью к очевидной искусственности развязки в "Барышне-крестьянке" во имя, мол, проникновения вольнолюбия в читающее консервативное общество, пока развязка для читателя не наступила Белкин напоминает фальшивых эпигонов просветительской комедии. Своим сочувствием к глубоким социальным ассоциациям, вызываемым Сильвио, Белкин напоминает романтических аморалистов, а своим отталкиванием от пустопорожней вычурности эффектов в рассказе недалекого Своей иронией к невероятным перипетиям судьбы Марьи Гавриловны он обнаруживает знакомство с авантюрными романами. Наконец, документальная манера обращаться с людьми намекает в Белкине на реализм, еще не существовавший в русской прозе. Так зачем же такая эрудиция у Белкина? Это - Пушкин собственной персоной. Пушкин ведет повести свободно, от себя, вовсе не гримируясь ни под Белкина, ни под других повествователей, упомянутых. Разумеется, простодушному Ивану Петровичу не под силу было бы сочинить ни одну из повестей, подписанных его именем. Пушкин в повестях дает простор всей своей искушенности, ни по уму, ни по вкусу, ни по мастерству повести Пушкина не идут на какие-либо уступки Ивану Петровичу Белкину, приставленному к ним в качестве автора. Киреевского определяла текущий литературный момент как "пушкинский период". Поэт действительности, по тогдашнему. Нужно было спасать русскую литературу и, прежде всего, русскую прозу. В приговоре Пушкина - "у нас литература не есть потребность народная", произнесенном в 1831 г. Он открыл новые пути нашим писателям. Действительно, Белкину с такой задачей было не справиться и ограничивать себя Пушкину было недосуг. Но что, если согласиться на минуту, что с самого начала реализму своей прозы Пушкин придал романтическую добавку Берковский называет ее эпическим моментом, требующим массового свободного человека или человека, задача которого в добывании свободы. Сравните этакий романтический реализм с реализмом голландских художников XVII века. Их родина сражалась, и успешно, за освобождение от колониальной зависимости от Испании. А они живописали не процесс освобождения, а цель: натюрморты с вкуснейшей едой на богатой посуде, упитанных быков, изобильные попойки, добротные дома и тучные земли - все то, что заботило по Берковскому и Пушкина "Повестей Белкина", "повседневность, ласковую для всех". Так голландцы, современники тех живописцев, УЖЕ сражались за свободу. А в последекабристской России только Николай I - выражусь словами Гиппиуса - "в душе предпочитал "Графа Нулина", воспринятого, конечно, только в его "игривых" чертах", то есть имел, так сказать, низкий идеал. А остальные, его верноподданные, более или менее искренно в своем самообмане охмурялись отставшими от времени фальшиво высокими идеалами упомянутых нравоописательных очерков, романов ужасов, мещанских драм, просветительских комедий, романтических повестей и т. В фальшивом мире все перевернуто. И в каком-то смысле про ту, последекабристскую, эпоху, о которой хорошо сказано: Где были дубы до небес, Теперь одни лишь пни остались, про ту эпоху можно было бы сказать: И даже пень в весенний день Березкой снова стать мечтает. Так вот от фальшивых высоких идеалов Пушкину всех предстояло отвадить, а для обретения низких: Мой идеал теперь - хозяйка, Мои желания - покой, Да щей горшок, да сам большой - для обретения их ВСЕМИ, всех предварительно нужно было сориентировать на что-то все же повышенное, не индивидуалистическое, совестливое ведь совесть это проявление антииндивидуалистического. Если опять привлечь все проясняющую Синусоиду идеалов, то замысел Пушкина станет очевидным в буквальном смысле слова: Пушкин, находясь в точке 3, звал читающую публику отвратиться от неестественного пребывания в точке 1 и, отправляясь от их истинного тунеядского положения, точки 2, вместе с пока нечитающими двинуться вверх, чтоб, перевалив через достаточно низкий гребень 4, очутиться в низине 5 уже всем. Для такой сложнятины вполне подходил зряшно высокоидеальный подставной автор, с которым не очень считаешься, зовя хоть и тоже вверх, но вперед, а не. Зачем в "Метели" пародируется "романичность"? Поведение ее и героя новеллы настолько жестко подчинено "романической" схеме, что все их поступки заранее предопределены. Пробуждающееся личностное самосознание представлено в "Повестях Белкина" такими формами его как "гусарство" "бытовое вольномыслие" по выражению Лотмана"романичность" и романтизм. Так вот, если все это пародируется в "Повестях Белкина" и в "Метели" в частности, то хочется согласиться со Слюсарем, к тому же остро отреагировавшим на опечатку на странице настоящей брошюры в цитате из "Выстрела". У Пушкина "романическое", а не "романтическое". Романичность - от слова "роман", как в книгах. Но хочется и развить эти замечания. Мы уже вывели из "Выстрела", что максималист Белкин дистанцируется от недалекого Максималисту Белкину для себя бытового вольномыслия мало. Точно так же ему мало поверхностной книжности в пробуждении личности. А тем более мало максималисту книжности в вопросе о любви, особенно страстной. Страсть, страстная любовь это экстрема. А что ж это за страстная любовь, когда идут затяжки. Сперва - ежедневные переписки при наличии ежедневных же свиданий летом; затем - "зима прекратила их свидания", так стала только переписка; затем - "Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто". Наконец, это тугое покидание дома, расписанное очень подробно. Это не страсть, а сомнение. Это метель чувств, а не страсть. И максималист Белкин этого принять не может, потому иронизирует а тем самым ставит себя в смешное положение перед уравновешенным Пушкиным, да и любым уравновешенным читателем. Наташа Ростова,- не романическая девица, а охваченная настоящей страстью,- согласилась удрать с Анатолем Курагиным на третий день знакомства и была на что угодно готова, и верно предполагал Долохов, что выскочит на мороз в чем дома сидела, потому, мол, надо приготовить шубу. А Марья Гавриловна "не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье". Ну, как среди этой паковки не счесть иронией Белкина его слова о таком тексте длиннейших писем Марьи Гавриловны, тут же приготовленных: "она извиняла свой поступок неодолимою силою страсти и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. Служанка несла за нею два узла. Не устали бы ее романические крылышки. Так не зря, наверно, она здесь для Белкина едва не единственный раз - Маша. А то все - Марья Гавриловна. Но в общем, повторяю, для Белкина это не страсть, а метель чувств. И такая же метель в душе Владимира. Это что ж за расчет: "скрываться несколько времени; броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастьем любовников. Ну, так вот какая метель из независимости и послушания в их душах, так и обошлась с ними метель в поле. Соответственны - пустышки, "романические" свидетели пред алтарем. Будущие "свидетели" на тайном венчании "не только приняли предложение Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию". Не заметить, что жених не тот! Им, наверно, слишком зябко да скучно стало много часов ожидать жениха. Максималист Белкин над такими вживитесь! Но, действительно, лишь пробуждается, по Слюсарю, личностное самосознание в России, раз такая метель противоположностей в ее молодежи. И по Пушкину - именно так: в каше и самонепонимании начинается в России равенство среди людей. И, может, без революций обойдется становление равенства, не так, как во Франции. В самом деле, это ж вот белкинская ирония: "Нравственные поговорки бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя мало что можем выдумать себе в оправдание. Дрянь это, а не люди - богатые помещики. А с другой стороны, может по Пушкину! Сначала стереотипной, поверхностной, потом - поглубже. Зачем такой лаконичный стиль у повестей? Пафос индивидуальных историй, метод нахождения в них и через них динамики исторической жизни. У Пушкина - первые эмбрионы метода. Пушкин обдуманно краток, и это краткость потенциалов, которые потом развернутся у Тургенева, Толстого, Лескова, Достоевского, Чехова, Горького. У Пушкина все это дано в предварительной идее, с краткостью, которая соразмерна. А не согласитесь ли, что находить, по крайней мере, искать, в человеке творца совсем иных, предчувствуемых отношений, - это, в чем-то, от романтизма? Просто мода была у нас раньше высшим достижением искусства считать реализм. Так и кажется, что живи Берковский сейчас, он бы не постеснялся вспомнить о некоем романтизме, говоря об освобождении человека, выводимом, мол, Пушкиным из анализа величин больших, малых и мельчайших, и противопоставляя такой анализ подобному и позднейшему, но не осененному как у неназванного Берковским Джойса поэзией ОСВОБОЖДЕНИЯ народа. Впрочем, о романтическом колорите почти всего русского реализма XIX века можно говорить лишь как о заявке на тему. Если же вернуться к повестям. Экстремистская скромность Белкина, не правда ли, как-то соответствует осторожности Пушкина в нащупывании нового идеала? И потому Белкин Пушкину не враг в выборе стиля письма. Зачем Пушкин наделил Белкина неопределенностью между призраком и лицом, между литературной фикцией и характером со своим голосом? Белкин заявлен покойником и теперь судить о нем можно лишь косвенно. Предисловие, вроде бы призванное познакомить с Белкиным, делает это не впрямую, а сквозь восприятие соседа-помещика. Направленность восприятия соседа полностью расходится с задачей охарактеризовать Белкина как автора. Работа над этим портретом в рукописи отражает процесс исчезновения всех подробностей, сколько-нибудь отклоняющихся от "среднего" и "безличного" типа. Например, после "росту среднего" зачеркнуто: "более высокого, чем малого", белокурые волосы становятся русыми, но и такие характеризующие уточнения, как "волосы темно русые" и глаза "светло-серые", не сохраняются в окончательном варианте". Нельзя пожертвовать богатой неопределенностью, которая и входила в пушкинский замысел". Согласен с Бочаровым, я давно воспринял ту мысль, что талантливое художественное произведение, гениальное - тем паче, как яблоко - соком, в каждом элементе пропитано идеей, подвигнувшей автора его создать. Да вот не все берутся сок отжимать. В соответствии со своей концепцией неопределенности срединной между жестко отрицающими и жестко утверждающими литературное существование Белкина Бочаров уклонился от ответа на вопрос, сославшись где-то в середине своего исследования на то, что своей работой он создает лишь еще одну предпосылку истолкования художественного смысла произведения. Но такова уж "неблагодарная" роль интерпретаторов. И я до конца исполню эту роль. Только - при ответе на следующий вопрос, аналогичный заданному, и уже в следующей рубрике. Зачем такие ПРЯЧУЩИЕ АВТОРСТВО название - "Повести покойного Ивана Петровича Белкина" - и предисловие - "От издателя"? Это чисто формальный шаг. Больше чем через полгода после написания последней повести Пушкин впервые фиксировал свое предположение об объединении болдинских повестей образом именем Белкина. Действительно, датированные упоминания о предисловии и Белкине появились через много месяцев после сочинения повестей, и есть основание считать, что кроме объединения разнородных произведений и у Белкина, и у предисловия функции. На это работают и новейшие разыскания Петруниной. Ею доказано, что и недатированный черновик предисловия появился сразу ПОСЛЕ написания повестей и "Истории села Горюхина", а не ДО. Одни считали, что "От издателя". Поэтому нельзя делать большие выводы из наличия Белкина как такового, хотя стиль повестей - белкинский, то есть - простой; но это тоже просто формальный шаг. Дело, однако, в том, что еще за год до начала работы над повестями Пушкин набросал некий отрывок. Это фрагмент письма помещика о пописывавшем соседе из Горюхина. Сама Петрунина признает, что тогда "определились и некоторые моменты биографии и житейского облика" Белкина, и "характер отношений" соседей, и "тип повествования, к которому Пушкин вновь обратился" через год: рассказ простака одного рода о простаке другого рода. Вот только возведение этого наброска в ранг проблеска большого замысла, осуществленного через год, она квалифицирует как предположительное. Давайте прочтем набросок в квадратных скобках - зачеркнутое Пушкиным, и пусть вас не смущает пунктуация и что многие слова не дописаны; так уж Пушкин писал в черновиках : "Сердечно радуюсь, что рукопись, которую имел я честь вам препроводить, показалась вам достойной некоторого внимания. Спешу исполнить волю вашу, доставляя вам все сведения, кои мог я получить касательно покойного моего друга. Петр Иванович Д- родился в Москве в 1801 году от честных и благородных родителей. В 1818 году был он выпущен офицером в селенгинский пехотный полк в коем он и служил до 1822. Быв его опекуном желал я сдать ему его имение на законном основании, но Я советовал ему по крайней мере пустить крестьян на оброк и тем избавить самого себя ото всяк хозяйственной заботы. Предложение мое было им одобрено, однако не привел его в исполнение за недосугом. Может, из-за того, что в нем - Петр Иванович автор рукописи, а не Иван Петрович? Так в черновике предисловия, писанного Пушкиным через год, тоже фигурирует Петр Иванович. Пушкину было явно безразлично имя и отчество лжеавтора. Еще через полгода, переписывая набело, он чехарду устранил, ориентируясь, наверно, на черновик титульного листа, на котором было: "Краткие повести покойного Да, это всего лишь предположение. В наброске был Д- а через год он стал Белкиным. Тут опять можно лишь предполагать о причине. Однако, полная хозяйственная несостоятельность, которую и сам Пушкин не оценил бы только позитивно, видно, потребовала какого-то сниженного звучания - Белкин. Да, и это лишь предположение. Год рождения с 1801-го на 1798-й Пушкин сменил, и выход в отставку - с 1822-го на 1823-й. Чтоб постарше "автор" был на момент удовлетворявшего крестьян "хозяйствования", чтоб нельзя было валить на "природную беспечность", которая с годами естественно же проходит. То, что в наброске "Заметил" горюхинец взаимное соответствие увеличения числа домашней птицы в помещичьей собственности и уменьшение числа мужиков от, мол, повальной болезни, случившееся при правильном управленииэто "Заметил",- превратилось через полтора года в "удовольствовался" обратной зависимостью чисел при управлении неправильном. Тоже является лишь предположением происхождение одного из другого. С одной стороны "слабости памяти", а с другой - "значительные успехи в науках". Бочаров писал в 1974 году: "Первый очерк фигуры литератора-недоросля белкинского типа в большей степени предвещающий Белкина "Истории села Горюхина" возник у Пушкина еще в 1827 г. И отсюда же, из парадокса, и произошел позднейший эпиграф к предисловию - из "Недоросля". Но и это, конечно, лишь предположение. Неудачное Пушкин своему слабаку место рождения в наброске выбрал - Москву. В ней таки можно было прилично выучиться. И до него, через год, не сразу дошло, что Москву можно просто убрать. И он стал выкручиваться в "Истории села Горюхина", псевдоавтор которой, кстати заметим, перед писанием "Истории", мол, упражнялся в повестях, употребляя на них "замечательные анекдоты, некогда слышанные от разных особ". И вот как Пушкин выкручивался: "В 1812 году повезли меня в Москву и отдали в пансион Карла Ивановича Мейера - где пробыл я не более трех месяцев, ибо нас распустили перед вступлением неприятеля - я возвратился в деревню. Последнее, как мы видим, налицо в наброске. А чрезвычайная твердость духа Белкина, если вы согласились со мной ранее, пронизывает сами повести. Впрочем, вообще-то случающуюся связь душевной твердости с телесной слабостью тоже можно на наш случай распространять лишь предположительно. Можно заподозрить так же, что горюхинский сосед из наброска ошибается насчет недосуга, из-за которого сам горюхинец не перевел своих крестьян на оброк. И можно заподозрить, далее, что душевная твердость живущего какой-то духовной жизнью горюхинского помещика ищет себе опоры и во внешних действиях тоже, например, в непереведении крестьян на оброк. То есть можно заподозрить, что автор рукописи уже в наброске является потаенным квиетистом и соседа разыгрывает недосугом. И тогда этот момент является зародышем ярчайшего эпизода, родившегося через год - якобы усыпания на стуле во время следствия, производимого соседом над плутом старостой. Но и это, конечно, предположения. Но никто так не слеп, как тот, кто не хочет видеть. Судите сами: не слишком ли это слабо на ваш слух звучит - "предположительное", когда вон сколько объясненных деталей повестей с большинства страниц этой книжки говорит о том, что Белкин "сидел" и в подсознании, и в сознании Пушкина, когда он приступил к болдинским повестям. Ну и дальше, читатель, вы будете иметь возможность еще не раз убедиться, что простак Белкин определил собою чуть не каждую строчку в "своих" повестях. А пока посмотрите хронологию творения и характеристики его "творца". В нем выведены бесхозяйственный писатель-горюхинец, любимый крестьянами, нежный, видно, не только здоровьем человек что ассоциируется с совестливостьюи - хозяйственный его сосед, морящий, похоже, крестьян до смерти что ассоциируется с бессовестностью. Фрагменты для будущей "Барышни-крестьянки", один из которых, женский профиль наподобие двуликого Януса, предвещает микроиспытание крепостнических отношений: как то отнесется барин к крестьянке. О проснувшейся было совести. Так называемый "Список повестей", содержащий на первом месте название "Гробовщик" околосовестливую повестьзатем еще 4 названия. Второе - "Барышня-крестьянка" задуманная с полгода назад и, оказалось, как нечто, испытывающее гражданскую совесть. Под всем списком - проект эпиграфа, вероятнее всего - для всего цикла: "А вот то будет, что и нас не будет" Пословица Святогорского Игумена Из слов игумена перед верующими легко выводитсячто не будет нас только телесных. А души-то, от Бога,- вечны. Понимай: надо это не забывать. Не усыплять свою совесть. Смотритель и дочь его были когда-то, на станции, великими друзьями: у них были общий дом, общий труд, общая забота, общий враг. Дуня узнала, что измена другу - измена самому себе. Как блудный сын из притчи, и героиня Пушкина - "безумный расточитель", с той разницей, что расточила она не червонцы, но собственную душу. Дуню к ее побегу из дому когда-то побуждал долг перед самой собой, но долг был шире, чем это казалось, он включал демократическое прошлое, а не исключал его. Тема повести - освобождение народной личности". Осталась незаконченной ввиду вполне впоследствии осознанной невозможности всю ее опубликовать из-за ее антикрепостнического характера. Место Петра Ивановича Начало ноября 1830 г. Черновик предисловия с явно крайне совестливым автором повестей, Белкиным, и с обещанием вскоре опубликовать еще одну "пространную рукопись" того же автора, "если повести благосклонно приняты будут публикою". Все понимают, что речь об "Истории села Горюхина". В те дни она еще казалась способной пройти цензуру. Окончательная редакция названия и предисловия с совестливым Белкиным, но без упоминания об "Истории села Горюхина", которая стало ясно неподцензурна в стране с крепостным строем. Судите сами, формален или органичен такой псевдоавтор в утопии о совести. А теперь ответ на вопрос, зачем неформальный псевдоавтор понадобился. Если бы Пушкин просто реализм внедрял в русскую прозу, тогда стоило б идти в открытый бой с ретроградами, с певцами государственных едва не тоталитарных муз, стоило б объявить войну "высоким целям" их дидактики и патриотизма. Но Пушкин внедрял больше, чем простой реализм. Он предлагал новую утопию, новые, пусть скорее менее, чем более, высокие цели, но. Имело смысл использовать бытующий потенциал пусть и фальшивый высокого идеала, то есть не как бы воевать, а соблазнить. Подсунуть читателям вроде бы своего для них дидактика, моралиста и т. Потому что совесть - это голос общественного, коллективистского начала. И пусть современники даже Белинский не поняли Пушкина. Зато поняла дальнейшая русская литература, и почти весь русский реализм, и не только в литературе, приобрел несколько романтический оттенок по Берковскому - эпический, освободительный, по Гиппиусу - сострадательный и т. Такой ответ объясняет и неопределенность, по Бочарову, Белкина. Если Пушкин был и антагонистом и аналогом Белкина одновременно, то неопределенность была тут как раз кстати. Перед ответом Бочарова я ту сверкающую фразу покажу, чтоб не быть голословным: "Он подошел к растворенной двери и остановился. В комнате, прекрасно убранной, Минский сидел в задумчивости. Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на ручке его кресел, как наездница на своем английском седле. Она с нежностью смотрела на Минского, наматывая его кудри на свои сверкающие пальцы. Никогда дочь его не казалась ему столь прекрасною; он поневоле ею любовался". Бочаров об этой фразе пишет: ". Так зачем же такая гладкость сопряжения столь разных голосов: первого поэта России и смотрителя? А вот зачем по Бочарову: "В "Повестях Белкина", поданных как "чужое произведение", нет у Пушкина ничего чужого. Психология "бедного человека" еще не закрыта сама в себе, и смотритель не отделен непереходимой гранью от автора повести, как не отделены такой гранью от автора все рассказчики и гипотетический Белкин". В этом ненарушении единства рассказа - утопия о возможности создать пронизанное единством общество. Полвека до того, предтеча Карамзина - Муравьев,- испугавшись пугачевщины, написал: "Возвращаясь из Никольского, я имел случай видеть по дороге людей разного состояния и наблюдать их вблизи. Какое движение одушевляет целое общество! Земледельцы, рассеянные по полям, наполняют житницы государства, Обозы с товарами идут медлительно к месту назначения. Сокровища стекаются в города и питают рукоделья и художества; между тем как правление, устремляя все части к пользе целого общества, дарует всем покровительство законов". Только муравьевская утопия, от испуга, приняла желаемое за действительное. А пушкинская, более трезвая, понимает, что она - из будущего. Муравьв свою выразил по-смешному наивно и в лоб. А Пушкин, пожалуй, - обращаясь к подсознанию сограждан. И вот - факт: даже непризнавшие "Повести" признавали их гладкость. Ну, и ясно, что приписать их Белкину, сделав того неопределенным, по Бочарову, - это было замечательным ходом Пушкина. Зачем такие эпиграфы в "Выстреле"? Баратынский Я поклялся застрелить его по праву дуэли за ним остался еще мой выстрел. Эпиграфы к "Выстрелу" как бы подают сигнал, что перед нами повесть военно-профессиональная. Один эпиграф из Марлинского - пистолетный эпиграф, из этого, пожалуй, и впрямь военного автора. Дуэль в поэме Баратынского - мимолетный эпизод. Баратынский - автор невоенного характера, и эта строчка подчеркнута не в тексте Баратынского, но в восприятии эпиграфиста, она показывает, как беден мир РАССКАЗЧИКА, ВЗЯВШЕГО ЭТОТ ЭПИГРАФ. Офицерская ссора, о которой здесь рассказано, по смыслу своему, должна оцениваться как глубокий общественный конфликт плебеев и аристократовкоторый готов распространиться на все русское общество. И если еще не распространился, то потому, что плебеями еще не осознано их общее. Так Сильвио - своим поведением, выходом к повстанцам - дает урок, как распорядиться собой, если невозможно личным образом решить свою жизненную задачу. С выделенными мною словами я не согласен. Выше уже говорилось, что Пушкин в повести посмеялся над Белкиным, смеющимся над ограниченным Пушкин что ж: как ренегат Но он и не пылкий Белкин. И почитав пушкинскую повесть "Кирджали" там - и о сражении под Скулянамилишний раз убедимся, что у Пушкина было очень взвешенное отношение к разным участникам сражения. А неодобрение Пушкиным в 1830 году польских повстанцев, желавших независимости Польши от России. Вероятнее, что Пушкина интересовала сама изменчивость человека. А при таковой люди, массово, могли б и улучшиться, может, без революций, освободительных войн и других экстрем. Зачем в конце "Метели" введен фон празднования победы над Наполеоном? Чтобы очертить весь объем смысловой нагрузки последней сцены повести. Россия вышла из войны, осознав свое величие, могущество русского героического духа, неспособного покориться никакому иноземному владычеству. Счастливый конец повести помещен в исторически счастливое время русской жизни - время празднования победы над Наполеоном. В любовных отношениях Марьи Гавриловны и Владимира Николаевича было полное. Язык их остается европейским, как и одежда героини, но осознаваемая героями дистанция между романными поэтическими формулами их реальным жизненным опытом определяет. Реальный жизненный опыт, сделавший из Бурмина, который когда-то "так мало полагал важности в преступной своей проказе", человека, осознавшего с последней степенью ясности свое преступление, получен им в годы войны 1812 года. И этот момент чрезвычайно важен, так как понимание абсолютной неотменимости своей клятвы пред алтарем приходит к нему вместе с осознанием себя именно РУССКИМ. Повествователь отправляет читателя по ложному следу, ибо то, что произойдет сейчас, будет принципиально отличаться от любой фабулы европейского романа. Тайный пафос рассказа именно в том, чтобы обнаружить при внешней видимой тождественности нашей героини привычному романному штампу ее сущностное отличие от любого европейского образа. В начале своего объяснения в любви Бурмин просто цитирует Руссо, причем очень важно, что этот заемный язык узнается героиней. Напрасно я медлил, вернее, напрасно я встретил вас!. Оказалось, что язык любви европейца был призван не с тем, чтобы завоевать сердце возлюбленной и добиться счастья, а с тем, чтобы бесповоротно и недвусмысленно отказаться от своего счастья. Preux и при всех их, поначалу и потом, намерениях быть верными общественной морали, они все-таки познали любовь. А Марья Гавриловна завлекла Бурмина, чтоб ему отказать "Она приуготовляла развязку самую неожиданную"и Бурмин тоже пришел сказать, что он женат на ком-то и потому удаляется. Герои русской прозы, приступая к любовному признанию, понимают смысл происходящего совершенно одинаково, каждый задумал свое объяснение как открытие своей тайной несвободы для счастья и любви. Любовь - первопричина всего, "непреодолимая сила страсти", властно и фатально управляющая фабулами жизни героев европейской литературы, оказалась не последним и все определяющим мотивом в поведении русских героев повести "Метель" русского автора Чтобы узнать эту тайну русского миропонимания, увидеть скрытый под толщей бытовой жизни нации ее сокровенный религиозный и этический принцип, основу ее народной культуры, был необходим именно "чудесный" конец истории ее "невыдуманных" героев. Если бы Марья Гавриловна и Бурмин не нашли друг друга в жизни, то можно с уверенностью утверждать, что их история никогда бы не стала достоянием мира, который целомудренно молчит о несчастьях, ошибках, нелепостях в буквальном значении этого словасчитая достойным для рассказывания только чудесные истории. С народной точки зрения, жизнь героев повести оказалась точкой приложения небесных сил - "Божьего промысла", что и побудило автора к рассказыванию этой истории миру. Как и все повести Белкина, эта тоже разрабатывает важнейшую историко-культурную проблематику: на самой сокровенной глубине национальной жизни России происходит драматическое усвоение постренессансной культуры. Оказалось, что ПРЯМОЙ перенос на русскую самобытную почву из европейского культурного сознания таких фундаментальных категорий человеческого бытия, как свобода, любовь, счастье, судьба - невозможен. Постренессансное, гуманистическое самосознание европейца, воплощенное в европейской литературе, принципиально антропоцентрично. Человек в европейской модели мира помещен в центр вселенной; разрабатывается гуманистическая концепция свободы воли каждого отдельного человека. Утверждается пафос свободы, понимаемой как высшая этическая ценность жизни наряду с такими же абсолютными ценностями как любовь, творчество, познание. Европейская культура в начале XIX века уже вполне буржуазна, и обратной стороной гуманистического антропоцентризма явилась буржуазная идеология свободной конкуренции сильных личностей, собственными усилиями завоевывающих свое личное счастье. Историческое явление фигуры Наполеона идеи наполеонизма - непосредственное следствие развития буржуазной идеологии. В повести "Метель" представлен сюжет из частной, домашней жизни, но сопрягается этот сюжет в самой повести с крупномасштабным историческим событием - победой России над Наполеоном. История формирует новых людей России, которые свободно утверждают в своей жизни верность принципам народной нравственности. В 1989 году еще извинительно было мечтать о мессианской роли России в мире. Может, такова она и есть, к тому ж Поволоцкая тоже вывела как бы рецидив романтизма у Пушкина, но. Отношение к героям, как к невымышленным не случись, мол, чуда божьего промысла, Марья Гавриловна не рассказала бы о своей оплошности в церкви девице Оно необходимо для живого участия читателя к напечатанному типографской краской на бумаге. Но искусство - не жизнь. Белкину-простаку чудо было нужно ради занимательности. А Белкину-максималисту - чтоб посмеяться над тем, что людишки называют словами "суженый", "любовь". Эпиграфом к своей работе Поволоцкая взяла стих из Петрарки, введенный и Пушкиным в "Метель": Если это не любовь, так что же? Так понимаются их жизненные роли миром, который их окружает и которому неведомы их тайны. Это суждение изнутри жизненного опыта русского быта, который не видит никаких препятствий для брака героев. Белкин - на языке русской прозы. Потому что для Поволоцкой нет разницы между Белкиным и Пушкиным. На самом же деле она. Для Пушкина - это любовь. А для максималиста Белкина - большое сомнение, как и для самого Петрарки, находящегося на в веках повторяющейся Синусоиде идеалов на "ветви вниз" - между Данте "вверху" и Боккаччо "внизу". Сошлюсь на Де Санктиса, этого итальянского Белинского: "То, что он чувствует, вступает в противоречие с тем, что он думает. Он думает, что плоть греховна, что его любовь платоническая, что Лаура указывает ему путь на небеса, что тело - не более чем оболочка духа. Если бы Петрарка удовольствовался таким кредо, то мы бы имели еще одного Данте и еще одну Беатриче. Но ему такого кредо мало: классическое образование инстинкт художника восстают против абстрактности этого сверхспиритуализма, в нем пробуждается новый дух, чувство реального и конкретного, столь сильно развитое у художников языческой культуры. Петрарка не удовлетворен как художник и как человек: его томит тревога, он не совсем уверен в том, во что он верит и во что хочет заставить верить других; страсть не дает ему покоя, он тоскует по женской любви. И тогда возникает противоречие или "таинство". Любовь Петрарки не столь сильна, чтобы он восстал против своих убеждений, но вера его не столь глубока, чтобы лишить чувственности любовь. Отсюда постоянный разлад, "да" и "нет", "хочу" и "не хочу": Чего хочу, не разумею. Отсюда - таинство любви, выступающей в самых разных аспектах. Поэту никак не удается составить о ней ясное представление. Коль скоро это не любовь, то что же? А если и любовь, то в чем она? Петрарка не в силах разрешить это противоречие, и чем больше он мечется, тем больше запутывается в. Стихи "На жизнь Лауры" - это история его душевного разлада. У Белкина идеал "повыше", чем у Петрарки, но у него в чем-то похожего характера мнение относительно Марьи Гавриловны послевоенного образца. Он и довоенную-то любовь Марьи Гавриловны, может, любовью не считал, любовью без метели сомнений, этим из ряда вон выходящим чувством. А может, из Синусоиды вон. Какая уж там нравственность, когда страсть?! Белкин, может, еще и за стереотипы "романичности" ее любовь за любовь не числил; любовь, мол, не бывает без исключительности ее объекта, а "романичность" ввела в моду любовь к бедным. После войны новый стереотип поведения утвердился, новая мода - любить вернувшихся с войны. Вы не согласитесь ли, что вокруг еще одного введенного Пушкиным стиха веет иронией? Обыкновенная холодность их исчезла. Восторг их был истинно упоителен, когда, встречая победителей, кричали они: УРА! И в воздух чепчики бросали. И прослывет у них мечтателем! Он в прежнем их быту Когда-то укрывал, расшитый и красивыйИх слабодушие, рассудка нищету; И нам за ними в путь счастливый! И в женах, дочерях - к мундиру та же страсть! Я сам к нему давно ль от нежности отрекся?! Теперь уж в это мне ребячество не впасть; Но кто б тогда за всеми не повлекся? Когда из гвардии, иные от двора Сюда на время приезжали, - Кричали женщины: ура! И в воздух чепчики бросали! Оно правда: у Грибоедова речь не о встрече победителей на войне, но все же, все же. В повести-то проступает интимная аура: ". Вы не чувствуете здесь юмора у Белкина? Для максималиста ж любовь и мода не совместимы. И не играет ли он двусмысленностью: "Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность их исчезла. А в гражданском смысле - все нормально. И максималист Белкин, и уравновешенный Пушкин, и весь народ русский отдавал и отдает должное победе над Наполеоном. Белкин, как максималист, очень даже хорошо смотрится в этой толпе экзальтированных женщин. И это его царепоклонство тоже вполне уместно для человека с высокими, соборными идеалами. А для него какая была минута! Но на любовном фронте никакая и где бы ни была буквальная война не могла сбить с толку максималиста Белкина. Никаких мод в любви! И никаких метаний между крайностями. Только одна должна быть крайность. А как только проявляется новое раздвоение между верностью клятве пред алтарем и новой модойтак Белкин иронизирует: "Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Марья Гавриловна все по-прежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарский полковник Бурмин, с Георгием в петлице и С ИНТЕРЕСНОЙ БЛЕДНОСТИЮ, как говорили тамошние барышни. И неправильное толкование стиха Петрарки не в качестве свидетельства метели в душе, а наоборот - определенности: любовь, мол, и точка, как кумушки считают - это неправильное толкование тоже является иронией максималиста Белкина к обыкновенным людям: кумушкам, Марье Гавриловне, ее матери. Он не спускает Марье Гавриловне даже когда она находит в Бурмине для любви необходимую по максималисту исключительность - молчаливость необъяснимую. Ее военные действия имели успех. Опять, как все, когда она не такая как все: ей нельзя замуж. А она поддается "романическому " тщеславию - повергнуть к ногам, хотя "приуготовляла развязку самую неожиданную". Читая и так понимая прочтенное, мы думаем: "Бедный Белкин! Мы, тем самым, перешли на его, Пушкина, сторону и тихо, мирно переделаем себя, станем понимателями людей, станем снисходительными: если богаты - к бедным, если бедны - к богатым. И, глядишь, со временем будет равенство у нас, и без экстрем. Смотрите, даже и сама победа русского оружия следствием имеет еще и. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоеванные песни: "Vive Henri-Quatre", тирольские вальсы и арии из "Жоконда". Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Зачем в повесть "Гробовщик" введен некоторый национальный оттенок? Адриян окружен немцами, хозяевами-мастерами: портным, сапожником, булочником и так далее. Немец рядом с русским служил проверкой, насколько русский совпадает или не совпадает с чистым буржуазным типом человека. В этом назначение немца и возле Адриана Прохорова. По социальным своим качествам Адриан сырее. Зачем гробовщик во сне узнает покойников в лицо и по именам? Он что-то еще помнит из лежащего за чертой его профессии, у него еще есть живость воображения и некоторое чутье к живому миру не то, что иное - чутье к мертвому миру: стоимостному, миру, взятому со стороны выгоды. В своих мертвецах он воспризнал какие-то фигуры из живого быта. Еще при жизни своей люди для Адриановой профессии не были живыми людьми; теперь же на фантастическом празднике новоселья, с опозданием на целую жизнь каждого из них, Адриан как будто бы признает, что клиенты его когда-то и в самом деле были людьми. Адриан узнает своих мертвецов в лицо - и бригадира, и даже Петра Петровича Курилкина, похороненного очень. Готлиб Шульц, сапожник, мертвецов звать на новоселье не стал бы, будь он на Адриановом месте. Профессионал Нового времени в конце концов безразличен к содержанию своей профессии - он связан с нею экономически, а не духовно. То же и в отношении клиентов. И поскольку петля профессии еще не так сильно затянула Адриана, как немцев, не так не пускает его к естественному миру и человечеству которые, согласно Пушкину, существуют в своей красе и посмеиваются над Адрианом и над всей цивилизацией денег и товаров - постольку эта петля профессии преходяща. А потому - подвергнута иронизированию. Народные силы долговечнее буржуазной цивилизации. Вспомненные Адрияном как живые мертвецы не посмеялись в качестве части "естественного мира и человечества" над Адрияном, а побили его: ". Адриян, собравшись с силами, закричал и оттолкнул. Петр Петрович пошатнулся, упал и весь рассыпался. Между мертвыми поднялся ропот негодования; все вступились за честь своего товарища, пристали к Адрияну с бранью и угрозами, и бедный хозяин, оглушенный их криком и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта гвардии и лишился чувств". Посмеялись же над Адрияном немцы. А Белкин - и над Адрияном и над немцами - за буржуазное убожество. Пушкин же, смеющийся отчасти и над Белкиным, в чем-то к смеху его над гримасами первичного капитализма, может, и не присоединяется. И тогда он в чем-то - с немцами. И есть в. Они таки не безразличны к клиентам и подмастерьям, как новички-предприниматели. За их плечами уже несколько веков и еще больше поколений с традициями работы на рынок. А там - чем клиент благополучнее в широком смысле слова, тем он больше заплатит и за сапоги, и за лекарства, и за гроб для родственника. И Адрияну лишь по мере возвращения совестливости что, как мы видели не невозможно в принципе предстоит приблизиться к немцам с их более, так сказать, развитым капитализмом. И тогда мечтаемый Пушкиным путь Адрияна лежит не к сединам дряхлеющей - по-белкински - вселенной, а к какой-то иной вселенной если вселенная, как и человек, изменчива. И если почитаем пушкинские заметки "Путешествие из Москвы в Петербург" 1833-1835то увидим, что слово "процветание" он без всякой иронии относит к промышленной Москве, в пику Москве аристократической утратившей блеск. Правда, и в этом сочинении между читателем и Пушкиным помещен рассказчик, не в пример Пушкину, домосед и человек тихого образа жизни. Но вряд ли Пушкин, тяготившийся императорским двором, в оценке замены аристократического блеска Москвы промышленным процветанием расходился со своим домоседом и тихоней. Зачем в "Станционном смотрителе" спровоцированы ассоциации с пафосом сентиментальных повестей: жалостные слова "сущий мученик четырнадцатого класса", "бедный смотритель", "бедная Дуня"зачем в тексте есть перекличка с сентименталистами Карамзиным, Дмитриевым? Так рождается белкинское представление о духовном облике рассказчика. Принципиальную значимость приобретает вложенное Белкиным в уста повествователя упоминание о том, что он рассказчик "изъездил Россию по всем направлениям" и собирается издать "любопытный запас" путевых "наблюдений". Эта фраза вызывает в памяти карамзинский образ чувствительного путешественника. Патетические же сентенции зачина структура его в точности воспроизводит структуру зачина повести Карамзина "Фрол Силин"полемическая направленность замечания о предпочтении беседы станционного смотрителя "речам какого-нибудь чиновника 6 класса", весь пафос рассказанной истории заставляет увидеть в Рассказчик предстает в образе сентиментального путешественника, "друга человечества", почитателя Дмитриева и Карамзина имя Дмитриева прямо упоминается в повести:". Однако наряду с белкинским истолкованием существует еще и пушкинская точка зрения, которая корректирует читательское восприятие. Так, например, с целью наиболее наглядно изобразить тяжелое положение станционного смотрителя Белкин от лица Через пять минут - колокольчик!. Заставив рассказчика обратиться к этой ситуации, Белкин, сам того не замечая, вносит в образ сентиментального путешественника некую черту, традиционно ему не свойственную: перед читателем предстает не просто некий гуманный человек, а. Подлинный автор "Повестей Белкина" превосходно осознает, что представление об иерархической системе России вошло в плоть и кровь его современников и часто проявляется даже бессознательно. Сам Пушкин, отзываясь о творчестве Карамзина, главы русского сентиментализма, говорил: "чинов не означал, а можем ли мы познакомиться с нынешней Россией, например, не растолковавши, кто такие действительный тайный советник и коллежский регистратор? Не только история Дуни сделала Вырина в глазах Белкина. Пушкин стремится показать, какие изменения происходят в духовном облике человека в результате подчинения власти обстоятельств. Для Пушкина важен факт искажения духовного облика человека, обусловленный социальным положением. Смиренное приятие жизни такой, как она есть, и своего места в ней приводит смотрителя к духовной и физической гибели. Пушкин, в отличие от сентименталистов, не просто призывает к сочувствию своему герою, но вскрывает антигуманность порядка, приводящего к нравственному извращению и гибели личности. Много правды у Шустровой в ответе на вопрос, зачем сентименталистские ассоциации ввел Пушкин. Но много и неточности. Потому, что сентиментализмов-то много, и каждый Пушкин стихийно, но очень точно, закрепил или принципиально отказывался закрепить за своим имярек. А для Шустровой сентиментализм один - смиренно-сострадательный. Забыла она, что ли, о других или о том, что смиренный и сострадательный это разные течения? Сентиментализм подразделяют на виды. А как он смотрится на Синусоиде идеалов? Такой взгляд должен способствовать прояснению вопроса: "зачем Пушкин в своей повести наводил на Карамзина и Дмитриева". Сентиментализм как течение возник из классицистских нравоучительных поэм чуть не за сто лет до появления "Повестей Белкина", в Англии. Логически первым произведением нового течения - за сугубую обращенность к чувству впоследствии названным сентименталистским произведением - были "Ночные думы" Юнга. Его идеал - коллективистский и сверхисторически оптимистический, это вылет вон вверх с Синусоиды идеалов. Убедитесь по отрывку из финала: "Когда в морях войны подсолнечная тонет, Когда невежественность в ней от стрел насилья стонет, Вы в жизни ближнего жизнь видите свою! И автор грезит о сверхбудущем, может, неземном: Когда о множестве миров мечтаю я, В подпору, к истине взывает мысль. К той истине, что все для Вышнего возможно, Ужель о власти я его вещаю ложно? Такой сверхэкстремизм был идейно рожден еще в лоне целиком классицистской борьбы за победу разумного мироустройства. Вот ее образец - финал "Баллады" Дж. Нас учат, что Природа Со смыслом все творит, Тогда зачем под воды Укрылся скал гранит? Ужель скала таится В подводной глубине, Чтоб милому разбиться И чтобы плакать мне? Когда на гребне тело Волна пред ней взнесла, Склонясь лилеей белой, Юница умерла. Стихотворение не о запредельном, но юница здесь предельно активна. Она не много не мало - жребий свой бранит. Ее смерть, хоть и не сермяжное самоубийство, но создает впечатление, что это что -то прямо самовольное. Герой гибнет, а дело его остается жить: вера в разумно устроенный мир. Тут веет прямо замахом повлиять трагизмом на общественное мнение если порядок вещей в природе включает в себя и порядок вещей в обществе - общественное мнение. Значит, не индивидуалистического толка тут идеал, а общественного. На Синусоиде идеалов это точка перед верхним перегибом, характеризующаяся трагизмом и героизмом. Так, классицизмом, начиналась эпоха Просвещения включающая и сентиментализм. И похоже, просветительским классицизмом она кончилась по времени где-то около конца Великой Французской революции, а на Синусоиде - опять точкой перед очередным верхним перегибом. И в той же точке кончил свое продуктивное развитие сентиментализм как культ чувства - сострадательным сентиментализмом. Для Шустровой других сентиментализмов и. А на самом деле разочарование в просветительском культе разума дало поначалу не только экстремистский сентиментализм Юнга не все ж такие неукротимые и несгибаемые при крахе благих идеалов, как Юнг. На самом деле родился и очень мирный, смирный, смиренный, скромный сентиментализм, соединяющий несоединимое: высокую духовность и низменное удовольствие от материального, того, какое выпало на долю далеко не сильным мира сего. В России он-то и родился первым, может, еще у Хераскова, может, даже еще раньше - у Сумарокова, тогда же, когда он и в Англии родился. И там и там - как реакция на бессовестную эгоистическую расчетливость. Только в Англии - на эгоизм всего третьего сословия и новых дворян, а в России - на безобразия фаворитов императриц и вообще той, каждый раз другой, верхушки, что формировалась после очередного придворного переворота. И Карамзин начал с такого же, скромного, сентиментализма, начал с убеждения в непрочности земного счастья и проистекающей отсюда томной меланхолии неудачников в этой якобы плохо устроенной жизни. В 1789 году, в его повести "Евгений и Юлия" влюбленным ничто не мешало, был назначен день свадьбы, но Евгений буквально не пережил счастья и в девять дней умер. Произведение выражает бунт, негодование, как у Гея? Во "всегдашнем меланхолическом уединении" живут вместе мать и невеста умершего, любуются красотами природы и с умилением слушают, как поселяне, "быв довольны успехом работ своих, в простых песнях благословляют мать-Натуру и участь свою". Совсем как чуть не полвека до того "кладбищенская поэзия" Томаса Грея в Англии вызывала не столько уныло-религиозные настроения, сколько умиротворение от описания недавней скромной жизни тех, кто сейчас похоронен на сельском кладбище. Согласитесь, что это далеко не сострадательный сентиментализм. В Англии огораживание общинных земель обездоливало крестьян. И смиренные, скромные сентименталисты, которым, глядя издали, сельская жизнь казалась идиллией, стали трезветь. Им понадобилось обогащение впечатлений. Стерн в своем "Путешествии" своим всепроникающим смехом от прежнего сентиментализма камня на камне не оставил. Вспомнив о бестенденциозном поведении озадаченного человека, описываемом Узнадзе, и о возникновении реалистических моментов в искусстве у озадаченного человечества - по Сучкову,- так и хочется ввести еще одно определение вроде романтического реализма. Задумавшийся сентиментализм хочется назвать реалистическим. Не в него ли перешел и Карамзин времени "Писем русского путешественника" 1789-1790гг. То он подтрунивает над суперчувствительным влюбчивым попутчиком, то над ошивающимися по дворцам Виландом, Гердером, Гете, то скучает на какого-то поточного производства проповедях Лафатера. А засматривается - на все на свете. В Англии после реалистического сентиментализма наступила следующая его фаза - сострадательная. И вскорости "слезная" драма заполонила Европу а для Шустровой и заслонила собой весь остальной сентиментализм. И в какой-то мере эти слезы привели к революции во Франции. А ее-то как раз и застал Карамзин во время своего действительно состоявшегося путешествия. И не понравилась ему революция. Форма - классицистское хвалебное слово. Только, герой - совсем не по-классицистски - не великий мира сего, а крепостной крестьянин! Зато деяния его исключительны. Правда, на совсем "низком", негосударственном поприще. Умело хозяйствуя, всегда собирая больше зерна, чем другие, всегда имея большой его запас, в голодный год он спас от смерти много односельчан. Помогал не раз погорельцам. На имя барина купил двух девочек, воспитал их, как дочерей и удачно выдал замуж обеих. Зато с очень земной страстью. У принимающего близко к сердцу коллективистские идеалы может-таки слеза навернуться. И,- как и полагается диалектикой, что каждое последующее явление есть в чем-то синтез двух предыдущих,- "Фрол Силин" несет в себе черты охлажденного реалистического и раскаленного сверхэкстремистского сентиментализмов. С покрытой головой не пройду я мимо сего места; но без слез сердечных не прошел бы я мимо храма, посвященного добрым Гениям человечества - и в сем храме надлежало бы соорудить памятник Фролу Силину". И язык в этом месте отдаленно похож на торжественный язык революционного сентиментализма Радищева: "Ведаешь ли, что в первенственном уложении, в сердце каждого написано? Если я кого ударю, тот и меня ударить. Вспомни о его пощечине. О, если бы он тогда, хотя пьяный, опомнился и тебе отвечал бы соразмерно твоему вопросу! И ты смеешь поносить сие священное имя? Слезы потекли из глаз моих. А трагизм следующего по времени карамзинского произведения, его "слезной" повести "Бедная Лиза", тоже отдает страстной мечтой. Сострадание вызывает не только брошенная дворянином Эрастом и утопившаяся любовница-крестьянка Лиза, но и слабодушный Эраст. По слабости он охладел к любимой, по слабости проигрался в карты, по слабости женился на богатой, чтоб поправить дела. И сделался несчастным на всю жизнь. Короткую, ибо, чувствительный, он долго ее не мог переносить. И, как в каждой трагедии: герой гибнет - дело его остается жить. Дело же здесь - мечта о счастье, которой надо руководствоваться в жизни, и тогда будет хорошо. И даже не в сверхбудущем каком-то. Недаром, как пишут в истории, пруд подле Симонова монастыря, в котором якобы утопилась бедная Лиза, сделался у мечтательных современников Карамзина местом паломничества "шевальеров и дам"вырезавших на деревьях чувствительные надписи. Это как остро выразился Гуковский о предтече Карамзина, упоминавшемся уже Муравьеве, испугавшемся Пугачева, и о предтече "Фрола Силина", муравьевском, тоже уже цитировавшемся "Обитателе предместия": "Умиляться добродетели - это и значит реализовать ее, мечтая о благе, он создает его. Итак, задача заключается в том, чтобы освободить не людей, а их добродетели, их мораль". Идеал, мол, осуществим в ближайшем будущем. Это все характеристика, вполне обычная для всех времен, для всех точек перед верхним перегибом на Синусоиде идеалов. Не смотря, мол, ни на что!. Но на такой истошной ноте долго не продержишься. И Карамзин,- как перед ним Муравьев, как после Карамзина его последователи и подражатели, перевалил через перегиб Синусоиды и вообще оказывался относительно этого перегиба то слева, то справа - по настроению: то активному, то пассивному. Так что свалить в одну кучу сентиментализм сострадательный и смиренный ничего не стоит, что и сделала Шустрова. Только, со временем, лево-консервативные мечты,- уже у эпигонов сентиментализма,- приобрели просто благонамеренно-реакционное содержание - смелые уроки морали по заранее известным рецептам: ультрачестный извозчик у Запольского, извозчик философ и морализатор у Булгарина. Самый общий вид - это уже отрыжка просветительского классицизма. Для Пушкина такой схематизм и ограниченность были неприемлемы, но он сентименталистские и псевдоклассицистские нотки ввел. Остается только еще несколько слов: о Дмитриеве. Позднейшее название его баллады с Терентьичем - "Карикатура". Датировано 1791 годом современник "Фрола Силина". Название больше всего подходит именно к Терентьичу, хоть герой баллады - бывший вахмистр, а не его дворовый Терентьич. Речь в балладе о том, что было после возвращения вахмистра с военной службы, длившейся двадцать лет. В примечании к произведению сказано, что сохранился рассказ о происшествии, послужившем канвой для стихотворения. Герой баллады Прохор Николаевич Патрикеев "в молодых летах женился. Это было еще до Петра Третьего, когда чины шли туго и отставок не было; почты тоже не было, а потому он, как человек небогатый, вероятно не имел никаких средств получить известие о своем семействе". Вернувшись домой Патрикеев не нашел жены. Его холоп Терентьич рассказывает сквозь слезы: Она держала пристань Недобрым молодцам; Один из них поиман И на нее донес. Тотчас ее схватили И в город увезли; Что ж с нею учинили, Узнать мы не. И Терентьич плачет-плачет и утирается. Жена жила, как хотелось, вовсе не оглядывалась на государственный интерес. Наконец, и муж, отвязавшись от государства, а заодно и от поощряемого им правила незыблемости брака, зажил, как хотелось: Что делать? Но вечно ли тужить? Несчастный муж поплакал, Женился на. А чего, спрашивается, было плакать старому холопу Терентьичу весь рассказ о хозяйке - его? Вот на него-то Дмитриев и написал карикатуру, на псевдовысокую, а на самом деле - неуместную чувствительность. А вместе с образами сомнительно чувствительных вахмистра и его жены вся баллада оказывается представителем реалистического сентиментализма. Теперь же посмотрим, за кем в "Станционном смотрителе" Пушкин какой сентиментализм закрепил. Еще в 1974 г. Бочаров заметил, что в прологе к повести, незаметно, без красной строки, переходя один в другой сосуществуют два стиля авторской речи: ораторский - в первых двух третях - "Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Кто, в минуту гнева, не требовал от них роковой книги. Бочаров считает, что ораторствует тут сам Пушкин от своего имени, а Шустрова - что Докажем, что здесь - Белкин. Обратим против Бочарова его же концепцию неопределенности Белкина. Белкин стал для Пушкина средоточием всего отсталого в русской прозе эпигонов просветительского классицизма и сострадательного сентиментализма в частностивсего, что тяготеет на Синусоиде идеалов к верхнему перегибу слева. С другой стороны, туда же, только на следующем витке, была дорога идейного развития самого Пушкина. Пушкин и отвергал старое, и хотел похожего нового. Придать такому Белкину ораторский стиль для Пушкина ничего не стоило. Тем более, если он намеревался высмеять "всечеловеческое равенство"выраженное "в самом общем и потому бессодержательном виде" : "Не настоящая ли каторга? Покоя ни днем, ни ночью. Всю досаду, накопленную во время скучной езды, путешественник вымещает на смотрителе. Погода несносная, дорога скверная, ямщик упрямый, лошади не везут - а виноват смотритель". И финал - в духе времени, в духе, который все -таки стал демократическим в Европе после Французской революции и наполеоновских войн. Так что финал - апология низов: "Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования сердце наше исполнится искренним состраданием". А что касается "точного воспроизведения структуры зачина "Фрола Силина" "?. Структура и классицистского похвального слова и "Фрола Силина" такова. Первая часть - определяется персональный объект восхваления. Во второй описываются подвиги. Третья часть представляет собой итог, выводы. Так если Карамзин отступил от классицизма, дав "низкого" героя, крестьянина своего деда, и, соответственно, "низкие" конкретные подвиги, то Белкин декламирует о смотрителях вообще, вместо подвигов подает страдания и тоже. Даже случай с генералом и фельдъегерем есть тоже рисунок издалека, как замечает и Бочаров. И вывод - тоже издалека. Пушкин эпигона просветительского классицизма и сострадательного сентиментализма Белкина в сущности подставил: на таком уровне общности не может он вызвать "искреннее сострадание".

Смотри также